Многая лета

— Ах так! — Дёрнувшись, словно от удара хлыстом, Фёдор резким движением бросил икону в общую груду и вразвалку пошёл к грузовику.

* * *Не узнавая знакомые улицы, Фаина быстрым шагом шла вперёд и остановилась только один раз, чтобы попытаться вздохнуть, потому что горло словно забили деревянной плашкой. На углу Свечного переулка старый генерал в кителе со срезанными погонами торговал газетами. Рядом крутилась девочка-цветочница с корзиной пионов. Фаина посмотрела на них дикими глазами, как на пришельцев из иных миров.

«Как он мог? Как мог? — беспрестанно вопрошала она сама себя и не находила ответа. — Фёдор же был добрым, честным, любящим. А разве может такой человек, пусть даже и неверующий, поругать то, что дорого многим тысячам людей, включая собственную невесту? И как поругать: глумясь, ухмыляясь!.. — От внезапно стукнувшей в голову мысли Фаина похолодела. — Господи! Я же чуть не вышла за него замуж! Он прикасался бы ко мне теми же самыми руками, что бросал в грязь иконы!..»

Её колотила нервная дрожь. Горький комок из горла соскользнул вниз и придавил грудь около сердца. Перед глазами закачалось бледное лицо отца Петра и сваленные в кучу иконы, перед которыми она столько молилась и плакала. Невидящими глазами Фаина посмотрела на смутно знакомый дворик и мужчину, что шёл ей навстречу. Приблизившись вплотную, он становился:

— Фаина, да на вас лица нет! Что произошло?

Она не сразу узнала Глеба, но потом безвольно позволила увести себя в мастерскую, заставленную листами железа и буржуйками. На широком верстаке курчавились светлые металлические стружки. Она увидела маленький стол в тёмном углу и пару венских стульев.

В тонкостенную фарфоровую чашку Глеб налил тёплого чаю, щедро бросил туда три куска колотого сахара и подал ей в руки.

— Возьмите. Вам надо прийти в себя. Я могу вам помочь?

Отпив большой глоток, немного ожививший кровь, Фаина помотала головой:

— Нет.

Он заглянул ей в глаза:

— Тогда просто расскажите.

— Нет, — резко отказалась Фаина, потому что рассказывать было слишком больно и стыдно. Но слова сами собой просились наружу. Она захлебнулась чаем и выпалила. — Нашу церковь громят! Отца Петра арестовали. Ценности вывозят, а иконы бросают в грязь: Спаситель, Богородица, святитель Николай — всё в грязь, под ноги, под колёса грузовика. И забрать нельзя — кругом оцепление. — Она сдавила руками виски. — Уму непостижимо. Я не могу понять, что случилось с людьми. Ведь они были самые обыкновенные. Кто-то добрый, кто-то не очень, но их тоже крестили в церкви, и родителей их крестили, и дедушек, бабушек. Как же можно всё это?!

Тело внезапно скрутило болью, и чтобы справиться с собой, Фаине пришлось прильнуть к чашке с чаем. Чай был настоящий и сладкий. Она посмотрела на Глеба.