Лапти

Подвинулся это он ко мне вплотную, дотронулся до плеча и тихонечко спрашивает: «Как же это ты тогда, Сема, видел-то нас?»

Вон про что закинул…

«А так, — говорю, — и видел. Скрозь плетня, значит».

«А темна ведь ночь-то была, Сема?»

«Тёмна, — говорю, — Увар Назарыч!»

«Да, ночи теперь темны пошли. Вот зимой белы…»

«Зимой месяца больше, Увар Назарыч».

«Правильно. Месяц и снег белый… Это нам во вред».

«Кому как, Увар Назарыч!»

И опять замолчал. Вздохнул даже.

«Куда, говоришь, мы мерина-то повели?»

«Межой по коноплянику».

«По коноплянику… Оно и это верно… А ты где стоял?»

«Да за забором, за забором, — говорю, — и стоял».

«Ишь ты где. Чего же ты, дурной, не крикнул Ване-то?»

«А как крикнуть, Увар Назарыч, как крикнуть? Ведь вы убьете…»

«И это верно — крикнуть тоже нельзя».

«Убили бы ведь, Увар Назарыч, меня-то, а?»

«Убили бы, Семушка».

«То-то и говорю. Как же крикнуть, подумай. И рад бы…»

Помолчали мы еще разок. На хомут мой поглядел, пощупал его.

«Лошади плечи трет».

Захохотал он тут так, индо брюхо поджал. «Ну, думаю, сейчас и задушит». Чтоб не оробеть, поглядел ему прямо в глаза. Гляжу: а глаза-то у него вроде человечьи. Тут встал он, потянулся.

«Ну, будет с тобой… Возьмешь табачку?»

«Нет, не надо… Свой сохнет на крыше».

«Как хошь, дело хозяйско».

Вышел из мазанки, стукнулся о косяк лбом, обернулся с порога ко мне и усмехнулся:

«Пойдешь, что ль, доносить-то, Сема?»

«Може, — говорю, — и пойду, Увар Назарыч».

«Валяй с богом, а пока — прощевай».

Прошел около двора, будто на гумны. Заглянул на двор, а через три дня и мой мерин…

Все время, пока рассказывал, то и дело оглядывался по сторонам. И только хотел было еще что-то добавить, вдруг осекся, побледнел и зашептал:

— Гляди, гляди, сам идет…

…По дороге, мимо церкви, в конец села двигался саженного роста мужчина. Тяжело и лениво передвигая ноги, он то и дело вздергивал головой, как бы оправляя съехавший на самый затылок кожаный картуз. С заложенными назад руками, широкоплечий и с выгнутой спиной, он походил на огромного хищного зверя. Смотрел он прямо, но маленькие, ушедшие под нависший лоб глаза то и дело бегали в разные стороны.

Мужики, встречаясь с ним, низко кланялись, но он не обращал на них внимания и шел своим путем. Это огромное пугало, этот чудовищный бич деревни, имя которого Увар, хорошо знал, что кланяются ему мужики из страха. Как удавалось ему уходить из-под арестов, никто не знал, хотя все видели, что к нему то и дело приезжали милиционеры и снимали допросы. Сотни раз вызывали его в город, но он снова на другой же день появлялся на улицах и снова крал.

— Видел? — дрожа, спросил дядя Сема Степана. — К Ваньку пошел.

— Убить бы такую сволочь, — не отрывая глаз от Увара, проговорил Степан.

— Поди-ка убей, — у него всяко оружие есть.