Обольститель и куртизанка

Только так он мог восстановить справедливость, пусть даже много лет спустя.

С того мгновения как он понял, что Лео — сын Оливии, в нем боролись самые противоречивые чувства. Изумление, смятение, горечь, оскорбленное самолюбие мешались с желанием защитить Оливию и с отчаянной жаждой мести. Но сильнее всего его терзало любопытство.

— Вы сами были почти ребенком, когда произвели на свет сына. — Тон Эрита оставался суровым, хотя сердце его разрывалось от жалости при мысли, какие муки пришлось вынести этой женщине. Он боялся, что не сможет сдержать переполнявшую его ярость и скорбь, боялся испугать Оливию бурным проявлением гнева, направленного вовсе не на нее. Господи, как могло такое случиться? — Сколько вам лет? Тридцать?

— Тридцать один, — угрюмо отозвалась Оливия.

Она оказалась старше, чем думал Эрит. И все же, по всем людским законам она была слишком молода, чтобы иметь почти взрослого сына.

— А Леонидас? Сколько ему? Шестнадцать? Семнадцать?

Поначалу Эрит решил, что мальчик на несколько лет старше, его ввел в заблуждение высокий рост Лео. Вдобавок юноша находился довольно далеко, а граф был ослеплен ревностью. Неудивительно, что первое впечатление оказалось обманчивым.

Лео, не слишком походил на мать, их родство выдавало разве что природное изящество мальчика и благородная манера держаться. Да еще неуемная гордость. Эту же гордость Эрит видел и в Оливии, сидевшей напротив. Прямая спина, сверкающие глаза, высоко, поднятая голова — все в ней говорило о непреклонности.

— Это вас не касается, милорд. — От ее ледяного тона веяло холодом, пронизывающим до костей, промозглой зимней слякотью.

Быть может, хрупкая близость, возникшая между ними в последние дни, никогда и не существовала. Оливия возвела вокруг себя высокую стену, невидимую, но столь же реальную, как обтянутое кожей сиденье кареты. Однако, к несчастью для куртизанки, Эрит вознамерился подвергнуть осаде ее крепость. И разрушить, не оставив камня на камне, если понадобится.

— А я считаю иначе. — Граф со вздохом провел рукой по волосам. Ему хотелось верить, что им движет не только эгоизм. Голос его смягчился. — Я знаю, вы упрямы, Оливия. И теперь понимаю, что сделало вас такой. И все же прошу: уступите мне.

Губы Оливии гневно скривились, руки вцепились в зеленую бархатную сумочку, лежавшую у нее на коленях.

— Вы ничего обо мне не знаете.

Запрокинув голову, Эрит устремил взгляд на потолок кареты, затянутый роскошной парчой, и принялся изучать затейливый узор — сплетение красных, синих и золотых нитей.

Он выдержал долгую паузу, повисла неловкая тишина, нарушаемая лишь скрипом колес.

— Какое вам до меня дело? — сердито выпалила Оливия. — Я для вас ничто. Всего лишь очередная женщина, согревающая вашу постель.