Крым наш!

Тихо сказал, мало ли — меня слушают. Почувствовал себя прямо Сципионом Африканским, римским полководцем, который всё талдычил на каждом заседании римского Сената, что Карфаген должен быть разрушен.

Во всём и всегда нужно искать хоть что-то позитивное, чтобы сберечь свои нервы. Вот и я, вновь поглядывая на кровать, подумывал, чтобы ещё часок подремать, а потом уж в полной тишине и спокойствии над чем-нибудь поработать. Например, вспомнить какое-нибудь стихотворение и записать его. Наверное, следовало бы извлечь из памяти замечательное произведение «Полтава». Это и патриотично, и грандиозно, и эпично, логично…

И что-то получилось вспомнить. Учился я в школе хорошо, да и после учил в школе неплохо. Программу знаю не только своих предметов, но и сопутствующих. Всякое бывало, приходилось заменять иных учителей-предметников. Или самому попробовать что-нибудь сложить? Вон какие рифмы в мыслях появляются!

Стук в дверь добавил мне доводов, чтобы не считать своё заточение полноценным арестом. Вряд ли к преступникам в камеру стучат, прежде чем войти внутрь. Вламываются и с койки подымают, и всего делов.

— Ваше превосходительство, велено вас препроводить, подобающе обрядиться и ждать в вашем доме дальнейших распоряжений, — доложил мне сержант-преображенец.

Я усмехнулся, с какой-то даже тоской посмотрел на кровать, словно на боевую подругу — прощай, дорогая, не суждено нам слиться вновь. Потом налил вина. На удивление, оно было весьма неплохим. Закусил всё это дело отварной говядиной, ну и направился на выход.

— Вам просили передать, что пастушка отправят пасти коров, и что не нужно его искать, — сказал преображенец, вызвав у меня неподдельный интерес.

Вот он — один из тех, кто, скорее всего, в иной реальности был среди прочих гвардейцев, что возводили Елизавету Петровну на престол. Весть о пастушке, конечно же, об Алексее Григорьевиче Разумовском, могла дойти до меня только через Елизавету Петровну. И этот гвардеец посмел встать в дверях, сказать заученную фразу и не пускать меня на выход.

— Меня просили передать ваш ответ, — заслоняя мне проход в дверях, требовательно сказал преображенец.

— Жизнь — Отечеству, честь — никому! — возможно, с некоторым пафосом произнёс я, повторяя слова Суворова. — То, что произошло ночью — это моё дело чести. Потому передайте… Впрочем, ничего более не передавайте. Или считайте, что я уже всё сказал.

Я при этом задел сержанта плечом, отодвигая того от дверного проёма. Нечего здесь всяким преображенцам, потенциальным бунтарям, выход загораживать!

— Что встали, сержант? — сказал я, когда уже стал выбираться и понял, что не знаю, куда идти дальше.

Служивый нехотя, но всё-таки поравнялся со мной, а потом пошёл чуть впереди, показывая, как можно выйти наружу.