Четвертое крыло

— Она может выбрать другой квадрант, — сказала я тихо, надеясь его успокоить.

Он моргнул:

— Мы же все всадники.

— Что?

— Мы все всадники. Таков уговор. Нам сохранили жизнь, разрешили доказать преданность, но только если мы выберем квадрант всадников, — он с недоумением уставился на меня. — А ты не знала?

— Слушай… — я покачала головой. — Я знаю только, что детей зачинщиков, офицеров, заставили пойти в армию, но не больше. Остальные части договора засекречены.

— Лично я считаю, нам дали возможность быстрее выслужиться, но остальные… — он скривился. — Остальные думают, раз смертность всадников так высока, значит, власти предержащие надеются поубивать нас без необходимости делать это лично. Слышал, как Имоджен говорила, будто сперва считалось, что драконы безукоризненно благородны и никогда не свяжутся с меченым, а теперь верхушка не знает, куда нас девать.

— Сколько вас всего?

Я вспомнила мать и не могла не задуматься, что знает она, на что согласилась, став генералом Басгиата после гибели Бреннана.

— А Ксейден никогда?.. — он замолк. — У шестидесяти восьми офицеров были дети старше двадцати. Нас сто семь человек с метками восстания.

— Старший — Ксейден, — пробормотала я.

Он кивнул.

— А младшей сейчас шесть. Ее зовут Джулианна.

Мне подурнело.

— И она тоже помечена?

— Она с этим родилась.

Я понимала, что это сделал дракон, но все-таки какого, какого, блядь?"

"— И ничего, можешь спрашивать. Кто-то же должен знать. Кто-то же должен помнить, — его плечи поднимались и опускались в такт ровному, показательно размеренному дыханию. — Ну а тебе здесь не тяжело находиться? Или это успокаивает?

Смена темы.

Я оглядела ряды столов, которые медленно заполнялись готовившимися к работе писцами, и представила среди них отца.

— Это как вернуться домой и в то же время нет. И не то чтобы что-то изменилось — здесь ничего не меняется. Проклятье, да на самом деле перемены — это заклятые враги писца. Но я начинаю понимать, что изменилась я. Это мне здесь не место. Больше нет.

— Да. Могу понять. — Что-то в его голосе подсказывало, что и правда может.

У меня на языке вертелся вопрос, как ему жилось в последние пять лет, но вернулась Есиния с тележкой, груженной запрошенными томами.

«Здесь все, — прожестикулировала она, потом показала на свиток сверху: — А это — для профессора Маркема».

«Мы проследим, чтобы он его получил», — пообещала я и наклонилась к тележке.

Мой высокий воротник сдвинулся, и Есиния охнула, вскинув руку к губам.

— О боги, Вайолет. Твоя шея! — Она резко подскочила, и от сочувствия в ее глазах у меня все сжалось.

В нашем квадранте не существовало такого слова — «сочувствие». Были гнев, ярость, возмущение… но не сочувствие.