Филькина круча

Исаак миновал Филькину кручу, пивнушку, почту и наконец оказался в совершенно незнакомом ему дворе с двухэтажными домишками, выкрашенными в ярко-зеленый и мышино-серый цвета. Но его тянуло дальше, за дома, к деревянным сарайкам, прятавшимся за высоким бурьяном. Исаак обошел весь пустырь вдоль и поперек, но никого там не нашел. Но в голове его снова и невыносимо отчетливо раздалось: «Помогите!» Он развернулся. За большой трубой, обшитой бледно-желтой стекловатой, у ржавой решетки, отделявшей пустырь от улицы, чернела дыра старого канализационного люка. Исаак подошел к нему и заглянул внутрь.

– Эй! Ты чего тут делаешь? – спросил он у лежащего в горе мусора мальчика в синей ветровке и коричневой шапочке.

Если бы мальчонка лет трех был в сознании, он бы точно увидел в голубоватом кружке выходного отверстия из канализации лучащуюся благостью голову Исаака Багратиона.

Вечером Исаак рассказал маме о пьяных родителях мальчика, забывших запереть входную дверь, о крутых, как Рэмбо, эмчеэсовцах, о скорой помощи с мигалками и о великой радости, которую он испытал, когда кто-то из врачей крикнул, словно самому себе: «Фух, есть пульс».

Мама слушала Исаака с немного отрешенным видом, но все же улыбалась. О том, как он нашел мальчика, Исаак сказать не осмелился. Теперь к голосам мертвых присоединились голоса живых. И это пугало его еще больше. Он не хотел пугать еще и маму, но она, подозрительно зыркнув на него исподлобья своими зелеными глазами, вдруг спросила:

– Слушай, Ись, а как же ты нашел этого мальчика, если он не звал на помощь?

Исаак почувствовал, что время откровения настало. Он зевнул и, будто сдаваясь, ответил:

– Он звал, мама, и я услышал его зов о помощи еще у школы.

Мама вытаращилась на него. Брови взметнулись наверх.

– Я услышал его голос в своей голове, – спокойно продолжил Исаак.

– Ох, Ися! – мама цокнула, помотала головой и, потрепав его по волосам, пошла к раскапризничавшейся в другой комнате Дине.

Сначала голоса живых появлялись редко, потом чаще. Исаак стал слышать голоса всегда, когда кто-то поблизости был в опасности или кому-то было больно. Дома, в школе, на улице. Он слышал их и, как заведенная каким-то жестоким мастером кукла, беспрекословно шел на зов. И он не мог с этим ничего поделать. Одно лишь давало успокоение Исааку: как только он что-то произносил рядом с человеком, которого находил в беде, плохое в тот же миг улетучивалось, и Исаак знал, что теперь этот человек будет в безопасности.

Но иногда шелест мертвых и живых в голове Исаака переплетался и набирал такую силу, что ему хотелось рыдать от боли.