Королевская кровь. Книга 3

Так точно, майор Уилсон, — ломающимися голосами сообщили красные от унижения «волчата». И побрели в казарму — умываться."

"После, в зале, во время тренировок, они даже подружились. Легко подружиться, когда предмет ненависти общий — сквернословящий и насмехающийся краснолицый майор.

Впрочем, обучал он на славу. И правила вбивал в буквальном смысле слова. Объяснял, как вести себя и в кабацких драках, и при спорах с дворянами, ставил удары, отчитывал. Выматывал их как мог.

Майор умер от инфаркта прямо во время тренировки, на последнем курсе. Он был одинок, курил, как паровоз, пил — и грубоватой отцовской любовью любил своих воспитанников. И последние его слова были «Теперь без меня, волчата».

Люк невесело подумал, что майору-то было всего тридцать шесть. Совсем молодой, чуть старше его самого сейчас, он казался им, мальчишкам, умудренным стариком. Уже после Кембритч оценил то, что этот угрюмый мужик для них делал. Он учил их жизни — не светскому этикету, который в них вкладывали наравне с уроками словесности, актерского искусства, математикой и танцами, на которых мальчишки, кривясь и оскорбляя друг друга, становились в пары. Он легко говорил о женщинах, отвечал на вопросы, волновавшие парней, вступающих в период созревания, выслушивал проблемы с родителями и давал советы — прямолинейные, невежливые. Не давал им спуску, награждал обидными прозвищами — сам Люк был у него «доходягой» — но при этом помогал небогатым ученикам, тратя на них скудную зарплату военного преподавателя. Да и тяжелый, заставляющий потеть и кривиться от боли труд в зале и на ринге стал тем немногим, что радовало Люка в училище.

И только когда Люк приезжал на каникулах в Мелисент-хаус, к матери, он снова погружался в ее спокойную, безграничную любовь, словно возвращался обратно в детство. Он не оставлял надежды переубедить деда, устраивал ему скандалы, пытался говорить холодно и с достоинством, уговаривал с шутками и смехом, оскорбленно молчал и игнорировал его — но итог был один. Он снова уезжал в училище.

Вода в ванне совершенно остыла, и Кембритч неохотно встал, вытерся, захватил полупустую бутылку, бокал и сигареты и побрел в едва успевшую прогреться спальню. Сел на кровати, вытянув длинные ноги поверх тяжелого белого покрывала с вышитыми серебром гербами Дармоншир, налил себе еще вина и отсалютовал языкам пламени в камине.

— За тебя, старый деспот, — сказал он мрачно и выпил залпом, как виски.

Второй отрадой в училище была гоночная трасса, расположенная через дорогу. Из окна третьего этажа, на котором находилась комната Кембритча, было превосходно видно соревнования.