Красное на красном

Они боятся лишь эсператистской молитвы, но Франциск Оллар разрушил аббатства, изгнал монахов и священников, запретил носить эсперы… Дик был тайно посвящен в эсператизм, но его защитная звезда осталась в Надоре, а слова молитв, как назло, вылетели из головы. Юноша помнил лишь самое начало: «Ураторе Кланние, о ктиста пантон онтон мэномэн сэ тапэйнотэнтэс каи фобумэной…»

Дальше в памяти был провал, а искаженные или неправильно произнесенные слова «Ураторе» привлекают слуг Леворукого, как пролитая кровь привлекает хищных рыб южных морей.

Дик застыл в седле, боясь не то что шевелиться – дышать. По спине тек холодный пот, сердце бешено колотилось, а глаза не могли оторваться от кровавой полосы, в которую превратился горизонт. Страх всадника передался и Соне, кобыла дрожала мелкой дрожью, даже не пытаясь дотянуться до травы, а потом на них выскочило что-то светлое и большое. Святой Алан, Лово!

Сона всхрапнула и попятилась, собака вильнула обрубком хвоста и задрала морду, но не залаяла. Радость, охватившая было Дика, уступила место еще большему ужасу. Это не Лово, это слуга Леворукого! Сегодня убили слишком многих, их кровь притянула к себе закатных тварей…

– Отыскался, жабу их соловей!

Прекрасней этих слов Повелитель Скал не слыхал в своей жизни ничего. Лово и впрямь был Лово, с ним был Коннер, за которым угадывалось еще человек пятнадцать. Адуаны… Юноша нервно сглотнул, пережитый ужас требовал выхода, все равно какого.

– Как ты разговариваешь с герцогом Окделлом?!

– Да как надо, так и говорю!.. Я тебе, барчук хренов, по роже не смазал, только чтоб парни не видели, как я оруженосца Прымпирдора луплю!

– Монсеньор… – задохнулся от поразившей его самого ярости Дик. – Да твой Монсеньор… убийца и отродье предателя!

– Да, мой! И его, – таможенник указал рукой на одного из своих парней, – и его, и вот его тоже! Потому как мы ему верим. Он не сопли мазать сюда пришел, а седунов колотить, а уж мы ему подмогнем.

– Вы – ему? – Дик зло и, как ему показалось, гордо рассмеялся. – Да он вас и за людей-то не считает!

– Может, Монсеньор и держит нас за дерьмо, – отрезал Коннер, – только вы, барчуки, для него не дороже, а для покойника твоего дерьмом были только мы. Кончай беситься, я тебя подрядился назад приволочь и приволоку, а дурить станешь – поперек седла привяжу. Как барана.

То, что это не шутка, Дик понял сразу. Юноша постарался как можно равнодушней пожать плечами, но на Коннера это, похоже, впечатления не произвело. Адуан, не глядя на Дика, заворотил коня, пришлось последовать его примеру.

Запад совсем погас, и ночь окончательно завладела Варастой. Откуда-то сбоку раздался дикий скрежещущий вопль, однако никто даже не обернулся; видимо, это орало какое-то животное.