Красное на красном

Только не за счет моего короля, а за счет его врагов. Чувствуете разницу?

– Но почему вы решили начать с ушастого? – Вейзель не зря славился своей обстоятельностью.

– Все должно иметь свой смысл, Курт, а еще лучше два. Мы их уже обрили, значит, надо это обстоятельство использовать. Да, прикажите собрать шерсть, не пропадать же добру!

Епископ Бонифаций шумно втянул воздух и почесал в затылке.

– Герцог Алва, я взываю к вашему милосердию.

– Зачем, отче? – улыбнулся Ворон.

– Мне положено, – пояснил священник, – сначала воззвать к милосердию сильных мира сего, а потом попробовать обратить язычников, но, – толстяк брезгливо выпятил губу, – они не обратятся… Кстати, о милосердии, у вас нет при себе касеры?

– А у вас уже кончилась? Помнится, мы наполняли фляги одновременно.

– Увы, сын мой, – скорбно покачал головой олларианец, – все прекрасное в этой жизни быстротечно…

– …как сама жизнь, – закончил герцог, протягивая флягу. – Шеманталь, чего вы ждете?

– Его преосвященства… Мешки-то им на бошки надевать или как?

– Нет, – отрезал Ворон. – Эти кошки как-никак воины, пусть умрут с открытыми глазами.

– Будет сделано, – сказал таможенник и отъехал.

– Вы меня спасли, – обрадовал епископ, засовывая флягу маршала в седельную сумку.

– Пора кончать, – Вейзель утер взмокший лоб. – Проклятая жара…

– Монсеньор… – Святой Алан, ну куда он лезет?! После ночи, после сцены в овраге?! – Монсеньор, бириссцы отпускают пленных, мы не можем… Мы не должны… Мы…

– Ричард Окделл, – голос Алвы был ледяным, – я готов отпустить любезных вашему сердцу «барсов», если вы возьметесь лично проследить за тем, как их кастрируют, лишат правой руки и, кроме одного, ослепят. В таком виде они могут убираться на все четыре стороны.

Дику показалось, что он ослышался. В горле запершило, стало трудно дышать, а он-то думал, что навсегда избавился от детской болезни.

– Молодой человек, – примирительно заметил Бонифаций, – похоже, не видел пленных, отпущенных этими разбойниками.

– Он много чего не видел. Ну что, Окделл, ваше слово?

Дик какое-то время потерянно молчал, открывая и закрывая рот, а потом дал лошади шпоры. Сона, возмущенно заржав, прыгнула вперед и помчалась в степь. Проклятая роща осталась позади, в лицо ударил раскаленный, пахнущий горечью ветер.

2

Старинная башня рвалась к раскаленному вечернему небу. Кто и когда поставил ее здесь, посредине плоской, открытой всем ветрам степи, Ричард не мог даже представить, но она возникла на его пути, темная и таинственная, как наползающая ночь.