Красное на красном

Если на то пошло, Ворон прав, когда на всех плюет, – важна только сила, а остальное… А, пошло оно все к Леворукому!

Оскар вскочил и тут же сел, сцепив руки, тускло сверкнул камень фамильного кольца. У Оскара есть братья, род в любом случае не угаснет. За стеной что-то зашуршало, полог откинулся, пропустив Коннера. Неужели Алва не мог послать никого другого?!

– Сударь, – рожа таможенника казалась каменной, – вы готовы?

– Да, – бросил Оскар Феншо-Тримейн. – Где и как все произойдет?

– В овраге.

– Мне будет позволено проститься с моими людьми?

– Не могу знать. Спросите Монсеньора.

– Мой друг Ричард Окделл может остаться со мной?

– Не могу знать. Спросите Монсеньора.

– В таком случае идемте.

За стенами палатки дожидался десяток адуанов. Где-то в стороне пела труба и ухал барабан, но площадка у палаток высших офицеров была пуста. Только примятая желтая трава, стрекотание кузнечиков и неизбежная пыль. Солнце стояло в зените, и сегодняшний день оказался еще страшнее вчерашней ночи. Ричард дорого бы дал, чтобы очутиться подальше от этого лагеря, этих людей, этой войны. Юноша понимал, что это трусость, подлость, слабость, но ничего не мог с собой поделать. Оставаться с Оскаром было мучительно, уйти – невозможно.

Феншо и таможенник молчали. По жестким буро-зеленым щеткам, названия которых юноша не знал, ползали, выпуская паутину, маленькие черные гусеницы, перепархивала с ветки на ветку, словно провожая идущих, сварливая черно-белая птица, под ногами хрустели, осыпаясь, мелкие острые камешки.

Если б Оскар вздумал бежать, стали бы его ловить? Хотя куда бежать, ведь бириссцы ему враги. Переплыть Рассанну, просить защиты в Олларии? Станут ли адуаны стрелять? С Коннером их полтора десятка, они знают здешние места как свои пять пальцев, а Оскар один. Один? Не двое? Ричард Окделл отрекается от друга? А что он может?! Выстрелить в спину идущему впереди Коннеру и броситься в заросли? Готов ли Оскар к бегству? Оружие у него не отобрали, он не связан, значит, решать ему, а может, Вейзель и Савиньяк уговорили Ворона?

Дорога казалась бесконечной, но кончилась очень быстро. Дно оврага было сухим и пыльным, пыльным здесь было все, особенно днем. Алва сидел на большом грязно-белом валуне, у его ног разлегся, вывалив язык, Лово. Стояла жара, и Проэмперадор оделся по-кэналлийски. Это было вопиющим нарушением устава, но вся жизнь Ворона была нарушением законов божеских и человеческих, что ж удивляться, что он сбросил маршальский мундир? Дик не сомневался – завтра все или почти все офицеры последуют его примеру. Савиньяк – тот точно переоденется.