Красное на красном

– Это не так, – вмешался Норберт, – вино надо открывать после, чтоб не выдохлось.

– Только если оно молодое, – уточнил Паоло. – Красное вино хорошей выдержки открывают заранее, оно от этого только выигрывает. Надо выждать полчаса, а еще лучше перелить в особый кувшин.

– Сразу видно кэналлийца, – хмыкнул Арно. – Однако кувшина у нас нет, ни особого, ни простого, да и полчаса мы вряд ли продержимся. Дик, вперед!

Ричард улыбнулся и потянулся к бутылке, но подготовку к пиршеству прервал колокольный звон, глухой и дребезжащий, словно колокол был треснувшим или очень-очень старым. Дику показалось, что он бредит, но нет! Шестеро унаров, как один, повернули головы на звук. Дикон заметил, как Паоло себя ущипнул, а Йоганн сложил указательные и безымянные пальцы, отвращая зло. После чего свечка то ли погасла сама, то ли ее задул кто-то невидимый.

Звон не стихал. Старую галерею заполнило ровное металлическое гудение, а потом в дальнем конце показался зеленоватый огонек, нет – огоньки! Так светятся в лесу гнилушки, так сверкают в темноте кошачьи глаза.

2

Первым, глядя прямо перед собой, шествовал седой чернобровый аббат в просторном сером одеянии и с орденской совой на груди. За настоятелем по двое следовали монахи, и каждый сжимал в руке странную недобрую свечу.

Призраки, если это были призраки, приближались, и унары дружно отступили назад, прижавшись к ледяной штукатурке и жалея о том, что в ней нельзя раствориться. К счастью, пленники Арамоны устроились поужинать у выступающего из стены камина, который служил хоть каким-то прикрытием, поэтому приближающиеся танкредианцы пока не могли видеть вжавшихся в стену унаров, а унары – танкредианцев.

Колокол бил непрерывно, глуша прочие звуки, если они были, и ему отвечал второй колокол в груди Дика – так страшно юноше еще не бывало. Ричард, разумеется, слышал о монахах Лаик, под погребальный звон бредущих сумрачными коридорами в бывший храм, чтобы отпеть умерших и тех, кому еще предстоит умереть. Под взглядом мертвого аббата сквозь слои штукатурки проступают старые росписи, а бескровные губы называют тех, кто сейчас здоров, весел и уверен в завтрашнем дне, но для кого этот день уже не наступит…"

"Процессия медленно выплывала из-за ками́нного выступа. Дикон, если б захотел, мог коснуться одеяния настоятеля. Мрак в галерее сгустился еще больше, превратившись в подобие фона[72] эсператистских икон[73]. Монахи с призрачными свечами казались ожившей фреской, только вместо благоговения они вызывали холодный, завораживающий ужас. Ричард в каком-то оцепенении следил за танкредианцами, а те шли и шли друг за другом, одинаковым жестом сжимая одинаковые свечи, глядя прямо перед собой, не останавливаясь и не сбиваясь с шага.