Мадам будет в красном

Однако из-за наледи на обочине дороги ее понесло. Автомобиль врезался в бетонную стену, которая тянулась вдоль дороги, и практически сложился пополам. Чтобы достать Егора, пришлось разрезать машину автогеном.

Правда, по счастливой случайности парень был еще жив, хотя и лежал сейчас в реанимации областной клинической больницы в состоянии комы. Допросить его было невозможно.

– Примем за данность, что шланги перерезали днем, когда он был на дежурстве. Точнее, при свете дня на это вряд ли кто-то решился, а вот между пятью часами вечера, когда большинство персонала уходит домой, и двадцатью часами, когда закончилась смена самого Ермолаева, уже достаточно темно для того, чтобы разобраться с машиной, особо не привлекая ничьего внимания. Помнишь, нам Олимпиада Бердникова рассказывала, что из окон отделения парковку не видно. Да и не освещается она, – задумчиво сказал Лавров, когда на следующий после аварии день они с Зубовым сидели в своем кабинете и кисло смотрели на все распухающую папку с уголовным делом, которое полнилось потерпевшими, но все еще было крайне далеко от разгадки.

– Ну, и кто это сделал? Может быть, эта самая Олимпиада? – Зубов был мрачен, проклятое дело уже сидело у него в печенках.

– Технически могла, – согласился Лавров. – Вот только остается вопрос, зачем?

– Зачем… В том разговоре Ермолаев заявил о своей любви к машинам и скорости и смерть свою связывал со скоростью. Именно это с ним и произошло. То есть он, конечно, не умер, но только чудом, да и вообще еще ничего не ясно. Получается, тот, кто перерезал шланги, воплотил в жизнь пожелание третьего человека, которые присутствовали в тот вечер в галерее. Бабурскому обеспечил предсмертное приключение, Зябликова заморозил, в случае Ермолаева позаботился о том, чтобы парень не смог затормозить. Черт…

– Но Олимпиады при том разговоре не было, – напомнил Лавров.

– Не было. Но была неуловимая Ева. Тут вариантов, знаешь ли, два. Либо она на самом деле никуда не уехала и прячется от сестер где-то в городе. Либо до того, как действительно уехать, она рассказала о разговоре, свидетелем которого стала, кому-то еще.

– Кому? А главное – зачем?

– Да той же Олимпиаде, – буркнул Зубов, которому доктор Бердникова отчаянно не нравилась. – Помнишь, Егор рассказывал, как вскоре после того вечера встретил Еву в больнице. И они с сестрой сильно ссорились, а потом, когда Ева уходила, она была расстроена чем-то. Вот тогда и могла рассказать.

– Могла, – согласился Лавров. – Но с тем же успехом в список подозреваемых нужно включать и всех остальных, кто был свидетелем разговора. Жену Бабурского, Елену Кондратьеву, журналистку из «Курьера», Романову, кажется. Ну и твою Анну тоже, ты уж извини.

На скулах Зубова заходили желваки.