Красная Поляна навсегда! Прощай, Осакаровка

 – плакала дочь. Савва стоял в дверях.

– Иди к папке, теперь он будет кормить и смотреть за вами, – говорила Ирини, сверкая глазами в сторону плачущего Саввы, нисколько не жалея его слез."

"– Папки не кормят, мамки кормят!» – плакала опять Женечка, судорожно цепляясь за ее платье.

На этом месте сон прерывался и Ирини в холодном поту открывала свои мокрые глаза, осматривалась и валилась снова на подушку, снова и снова раздумывая над своим сном и своей несчастливой судьбой.

Как она тогда ушла, как доехала до вокзала, Ирини не помнила. С комком в горле, с головной болью, страшной обидой за себя и своих детей. Господи, какое счастье, что хоть и не близко, но есть у нее родные, которые всегда поймут и помогут. На вокзале взяла такси, кое-как загрузив багаж, и домой приехала уже после обеда. Погода была хорошей. В Осакаровке в это время ощутимо прохладно. В октябре в Джамбуле днем еще тепло, а ночи – холодные. Такси бесшумно остановилось. Ирини вошла, с перетянутыми веревками, баулами в дом. Дети сидели, рассматривали какую-то обгрызанную по краям книжку, Савва сидел за столом, что-то писал, не сразу поднял голову.

Дети ринулись к ней вихрем. Женечка – с плачем. Ирини сказала, что надо разгружать такси. Савва побежал. Ирини наблюдала за окном, как он носил быстро и хватко все то, что она привезла, прямо-таки, как хороший хозяин. Еще бы! Сам, наверно, наголодался за время ее отсутствия. «Носи, носи, бедный муженек, еще не знаешь, что тебя ждет развод!», – мстительно думала Ирини.

Все три дочери сильно похудели. Наташа за месяц заметно подросла. Катюша была просто прозрачной и самой чистой из троих чумазых детей.

– Ты хоть купал их?

– Купал, – быстро с готовностью, сглатывая от волнения, ответил Савва.

– Что-то незаметно.

Остальные полдня ушли на детей. Ирини постригла всех троих, согрела воды, по очереди посадила в ванну. Искупанные и накормленные девочки быстро уснули. Пришло время их родителям отправиться в постель. Ирини разговаривала с Саввой враждебно, давая ему понять, что б не надеялся на примирение.

Савва сносил все безропотно, но, когда она стала застилать себе отдельно, подошел и встал на колени перед ней. Уже во второй раз в своей жизни он вставал на колени перед своей женой.

– Ирини, прости Христа ради. Прости, этого больше никогда в моей жизни не повториться. Голова его была опущена, голос дрожал.

– Я не только видеть, но и слышать тебя не могу. Ради детей, поживу еще с тобой. Посмотрю на тебя. И не жди, что лягу с тобой в одну постель еще в течении месяца. Ничего с тобой не случится, как не случилось за те три месяца, что ты прохлаждался на Кавказе.

Савва, согласно кивнув, поднялся и пошел в спальню.

Ну что оставалось ей? Простила. На словах простила. Разве можно такое забыть? И пошли дни за днями. Дети росли.