Красиво разводятся только мосты

Прошлась по берегу, размять ноги. Посмотрела, что там вырыл пёс — скелет старой сгнившей рыбы. Под ногами хрустели камни. У какого-нибудь тёплого моря на песке Аврора, бывало, скучала по этой суровой красоте. Серым тяжёлым камням, что как песок не забивались в еду и одежду, не хрустели на зубах, не превращали волосы в сено. Лежали веками, омываемые холодной водой, блестели на солнце, твёрдые, гладкие, молчаливые.

Сделав круг, она вернулась к отцу.

— Перекусить не хочешь? — спросил он.

— А ты? — смотрела Аврора, как ловко снимают с крючка рыбу его обветренные узловатые пальцы, как та бьётся в рыбацкой пластмассовой банке, переливаясь чешуёй.

— Пока нет, — ответил отец.

— Мы вчера в Сикачи-Аляне смотрели, как ловили сазанов, — присела Аврора на корточки.

— На фидер? — спросил отец, а когда Аврора непонимающе тряхнула головой, уточнил: — Это такая донная снасть с кормушкой.

— Да, точно, в неё прикормку с кукурузой забивали.

— Ну это кто на что привык ловить, — философски заметил отец. — Каша, кукуруза, опарыши.

Аврора наблюдала, как он закидывает удочку, как совсем по-стариковски кряхтя и держась за колено, садится на низенький стульчик.

— Скажи, пап, а ты жалеешь, что тогда не ушёл к другой женщине?

Отец несколько секунд подумал и покачал головой.

— Нет. Не жалею.

— Почему?

Отец пожал плечами.

— У неё был муж, ребёнок, у меня — жена, ты. Это было так, временное помешательство, что ли. И сначала щемило остро, невыносимо прямо, жить без неё не хотелось, а потом прошло, словно ничего и не было.

— А долго вы встречались?

— Пару месяцев.

— А почему расстались? Потому что мама узнала?

— И да, и нет. Надо было определяться: или там, или здесь. На два дома жить — это не по мне. Да и маме, я сам сказал. Этого она мне и не смогла простить до сих пор. Говорит: «Лучше бы я не знала. И не узнала никогда». Но я иначе не мог.

«А если бы я не знала?» — подумала Аврора.

Если бы всё осталось по-прежнему? Хотела бы она и дальше так жить, в счастливом неведении? Чтобы очередная юная модель, приходя в клинику, смеялась ей в лицо, а она не понимала почему? Или лучше, как сейчас: боль, ад, развод, пусть горькая, но правда?»"

"Впрочем, какая же это правда. Ни сожалений, ни раскаяния — Романовского просто сдали, сам бы он ни за что не сознался. Говорят, раскаяние, когда нет выбора — с петлёй на шее, под дулом пистолета или гнётом доказательств — это не раскаяние, это трусость.

— А если бы ты ушёл, как думаешь, пожалел бы? — всматривалась Аврора в небритое неулыбчивое лицо отца.

Глава 39

— Этого я знать не могу, как бы оно сложилось, — размахнулся он, забрасывая снасть. — К худшему ли, к лучшему, — забросил, тяжело вздохнул.

— Долго болело?

Отец сел, на руку Авроры опустилась его горячая мозолистая ладонь.

— Долго ли, коротко, а отболело.