Красиво разводятся только мосты

Всё остальное: красивую гладкую грудь, рельеф плеч, кубики пресса, полоску волос от пупка вниз к стягивающему узкие бёдра шнурку, упругую задницу Аврора жадно ощупывала глазами, откровенно наслаждаясь. А потом догадалась:

— Так ты знал? Всё это время знал?!

— Да, — развёл руками Демьян. Эстетически безупречными руками. Микеланджело с его Моисеем и словно проступающими под мрамором венами отдыхает. — Не знал, что это секрет.

— Нет, конечно. Какой уж тут секрет. Но я думала…

Она посмотрела на Демьяна, словно первый раз увидела.

Он развалился рядом на диване и выглядел как человек, которому всё равно. Которому, должно быть, всё равно, а выходило, что нет.

Зашипела открытая банка пива.

— Один умный мужик как-то сказал: «Подлинное сострадание заключается в том, чтобы вовсе не касаться больного места человека, когда он страдает», — сказал Демьян.

«Это «Отверженные» Виктор Гюго», — подумала Аврора, но перебивать не стала. Поразительно, что она тоже совсем недавно прочитала эту цитату.

— Ты не хотела, чтобы я знал, и я не знал. Я прекрасно понимаю, почему ты этого не хотела, — он отхлебнул, положил на журнальный столик ноги, скрестил.

«У него даже ступни красивые», — поймала себя на очередной плотоядной мысли Аврора. Она часто говорила Романовскому: глядя на потолок Сикстинской капеллы, рассматривая картины в галерее Уффици, млея перед скульптурой Каина Эдварда Роско Маллинса в ботаническом саду Глазго, что искусство — это про секс. Все эти обнажённые тела, совершенные формы, чувственные изгибы, напряжённые мышцы. Оргазм где-то рядом. Романовский, смеясь, возражал, что она им испорчена, имея в виду и себя, и искусство.

К счастью, Демьян не мог прочитать её мысли.

— Однажды много лет назад, у меня сгорел ресторан, — сказал он. — Самый первый. Самый любимый. В который я вложил всё: деньги, силы, душу, воплотил самые сокровенные мечты. Я открыл его в небольшом городке, где вырос. И когда он сгорел, проработав чуть больше двух лет, меня больше убивало не то, что я всё потерял, не то, что придётся начинать сначала, а бесконечные «жаль», «как жаль», «держись, мужик, нам так жаль». Никто не хотел, не пытался, да и не мог мне помочь, но при этом каждый считал свои долгом сказать, как ему жаль, а я вынужденно расшаркивался в ответ и, будучи в полном дерьме, тратил силы на тех, кому в принципе плевать.

Демьян закинул в рот солёный орешек. Аврора надкусила печенье. На вид оно казалось вкуснее.

— Тогда я был рад поддерживать отношения только с людьми, которые ничего не знают.