Королева Бедлама

Перед ним поставили огромный ломоть торта размером с кирпич, хотя в желудке у него не нашлось бы места и для самого мелкого камешка, а рядом уложили кусок пирога, сочившийся вишневым сиропом. Мэтью заметил, что в столовой изрядно потемнело: Дальгрен порубил уже немало свечей. В воздухе стоял невыносимо едкий запах свечного сала и дыма, а в горле, после того как улеглась винная терпкость, появился странный сернистый привкус. Судя по всему, винтаж, которым его напоили, оставлял желать много лучшего.

Мэтью услышал, как мисс Леклер засмеялась с набитым ртом, а Эванс пробубнил что-то нечленораздельное. Щурясь сквозь витающий в воздухе дым, он наблюдал за механическими движениями Дальгрена, похожего на заводной автомат. Что ни говори, а граф превосходно владеет шпагой… Пруссак скользил по комнате, а шпага в его руках, подобная ослепительному солнечному блику, вертелась и разила воздух. Дальгрен явно умеет правильно ее держать и уж большой палец точно не оттопыривает, подумалось Мэтью.

Чудовищно огромная тень графа на стене в точности повторяла движения хозяина. Мэтью неожиданно сообразил, что наблюдает за поединком Дальгрена с собственной тенью. Она не повторяла движения графа, а двигалась сама и ловко парировала удары. Вот это уже интересно, мысленно порадовался Мэтью, заметив какую-то диковинную красную дымку на краю поля зрения.

Минутку, услышал он собственный голос — или то была лишь мысль? Прозвучала она как эхо со дна колодца. Тогда он повторил сказанное, получилось «Мину-у-утк-к-ууу». Поморгав осоловевшими веками и взглянув на Саймона Капелла сквозь подступающую красную мглу, он увидел, что из ворота его сорочки лезет вторая голова, похожая на огромную бородавку, и на этой новой голове открывается единственное око с красным зрачком, похожим на горящий фитиль свечи. Полыхающий зрак уставился на Мэтью, и вдруг под ним растянулся в широкой улыбке алый рот с сотней тонких, как иголки, зубов.

Сердце Мэтью тяжело забилось и затрепыхалось в груди. На лбу выступил холодный пот. Он хотел заглянуть в истинное лицо Капелла, ибо остатками разума понимал, что это лишь наважденье, никакой головы нет, однако отвернуться было решительно, абсолютно невозможно. Чья-то рука о семи пальцах потянулась к нему, и голос, горячим воском ожегший уши, проговорил: «Не противься, Мэтью, не упрямься».

Ему не хотелось поддаваться наважденью, но ничего другого не оставалось, ибо в следующую минуту, или секунду, или иной промежуток времени он почувствовал, что падает в пропасть, только внизу не голубая река, а белая глазурь торта. Тело его сползло со стула, он услышал злобное хихиканье и свист клинка в воздухе, а потом все исчезло. Он остался один в темноте.