Конфетка для мажора (СИ)

"

"Оставив сумки на коврике, снимаю верхнюю одежду и сразу же принимаюсь за уборку. Злюсь на тётю, которая, судя по всему, давно здесь не бывала. Я знаю, что ценные вещи и всю родительскую одежду она разобрала. Что-то продала, что-то оставила себе, что-то выбросила. Точно также с посудой и остальным. Несколько месяцев квартиру снимали, но потом люди съехали а новых она не искала или не хотела искать. Мы про это не разговаривали.

Намываю кухню, распахнув окно. Прогоняю неприятный запах пустого жилища.

Ближе к ночи удовлетворенно вытираю рукавом лоб и взвизгиваю от боли. Совсем забыла про лицо. Быстренько ставлю воду на макароны, а пока она закипает, наношу гель и переодеваюсь. Поужинав, звоню тётке, чтобы не ждали. Она возмущается, но я не слушаю. От усталости кружится голова, однако я вызываю такси и сразу бегу вниз. Водитель в шоке от конечной точки маршрута и несколько раз переспрашивает, уверена ли я.

А я уверена. Сжимаю в руках букет белых искусственных роз и, распрощавшись, прохожу в старые сломанные ворота. Четвертая дорожка направо, утопая в снегу. Отсчитываю третий ряд и через пару минут борьбы сугробами, очищаю варежками памятники. Добираюсь до фотографий и улыбаюсь красивой паре, смотрящей прямо на меня. Мои родители. Самые лучшие, самые любимые, самые понимающие.

— Мам, пап, я приехала…

Глава 48

Роман.

В твоих губах кусочек шоколада,

Совсем не он меня приворожил!

Твой поцелуй — чудесная награда,

Скажи, я это чудо…заслужил?

Кусочек сладкий в поцелуе тает,

О, их так много!… Супер-шоколад!

Мне кажется, что лучше не бывает…

Таких волшебных, неземных услад!

Еще кусочек?.. может быть…довольно?

Но от тебя мне губ не оторвать…

Лишь отстранюсь, как без тебя…так…больно!

Позволь еще, хоть раз…поцеловать?Кивнёшь мне — «да»!.. в глазах любовь сияет,

И губ своих не в силах отвести,

Мне говоришь, что лучше не бывает!

Вот-вот сады в душе начнут цвести…

(Александр Маи)

Пожарище в груди не потушить ничем. Алкоголь давно выветрился, но меня по-прежнему ведёт от отчаяния, которое снова и снова затапливает, стоит вспомнить разочарование и слезы в любимых глазах.

Я слишком хорошо изучил свою Сахарову, чтобы не понять её чувств.

«Так надо, — твержу себе. — Это временно».

Но ничего не помогает.

Подспудно знаю, что ни хрена не временно. Юлька не простит, даже если я дорвусь до неё и смогу объяснить. Она не проглотит тот гадский спор, о котором, оказывается, знала. Знала и терпела? Поэтому закрывалась и не подпускала к себе?

Зачем?

Вою, как побитый пёс, устроившись на полу в прихожке, где несколько часов назад из моего рта вылетали те самые жестокие слова.

Кто бы ни затеял свои игры, он сумел ударить по самому больному.