Конец смены

Как-то Брейди уснул, думая о заварном креме, и Сэйди Макдональд зашла в палату 217 в три пятнадцать после обеда, проверила монитор в изголовье кровати, написала какие-то цифры на бумажке, прицепленной на планшетке в ногах. Потом осмотрела бутылки на капельнице, взяла в шкафу свежие подушки. Она подняла Брейди одной рукой — медсестра была небольшая, но руки имела сильные — и начала менять подушки. Это, по идее, должна была бы быть работа санитара, но Брейди думал, что Макдональд находится на самом низком насесте больничного курятника. Можно сказать — самая низкая медсестра в этом тотемном столбе.

Он решил открыть глаза и обратиться к ней, как только она закончит смену подушек, когда их лица будут ближе. Это должно её испугать, а Брейди нравилось пугать людей. В его жизни многое изменилось, но только не это. Может, она даже закричит, как одна из медсестер, когда он показал ей «рыбу» под простыней.

Только вот Макдональд по дороге к шкафу остановилась и развернулась к окну. Там не было особо на что смотреть — просто парковка, но она простояла там минуту… потом две… три. Почему? Что там, блин, такого волшебного, в той кирпичной стене?

Вспышка. Вспышка. И еще вспышка.

Но — стоп. На минуточку, блин, остановись.

Проехал ржавый «пикап». За ним седан-«ягуар», может, в нем сидел какой-то богатенький врач, — и Брейди понял: он смотрит не с ней, а через нее. Как будто смотришь на дорогу с пассажирского сидения, когда за рулем кто-то другой.

Знал, потому что находился внутри нее.

Он еще углубился и понял, что может видеть ее мысли. Это было удивительно. Он видел, как они мелькают: туда-сюда, вверх и вниз, иногда их пути пересекаются в темно-зеленом среде, которая была — об этом даже стоит подумать, и очень тщательно — ядром ее сознания. Ее глубинным «я», сущностью Сэйди. Он попытался еще углубиться и разглядеть одну из этих мыслей-рыб, но, Господи, ну они и шустрые! Однако…

Что-то о кексах, которые лежат у нее дома, в квартире.

Что-то про кота, которого она видела в окне зоомагазина: черного с аккуратной белой манишкой.

Что-то о… камнях? Или о камешках?

Что-то об отце, и эта рыба — красная, цвета гнева. Или стыда. Или и того, и другого одновременно.

Когда она отвернулась от окна и направилась к шкафу, у Брейди на мгновение помутилось в голове. Головокружение прошло, и вот он уже снова в себе, смотрит своими глазами. Она выпустила его из себя, даже не подозревая, что он был в ее голове.

Когда она подняла его и подложила ему под голову две подушки из пеноматериала в свежих наволочках, Брейди позволил глазам остаться в привычном полуприкрытом неподвижном состоянии. Все-таки он ничего не сказал.

Ему действительно надо было над этим подумать.