Конец сказки

Да и чинились не единожды, перестраивались чуть ли не наново.

Но древний живой дух хранили по-прежнему. Были не то чтоб шибко умны, но вполне толковы, расторопны. Человечью речь понимали. Приказов слушались, как вышколенные псы.

И за хозяек своих готовы были в щепки расколоться.

Высунувшись из дверей, приплясывая на крылечках скачущих избушек, ведьмы орали друг на друга и махали клюками. Две старухи в почти одинаковых собачьих ягах сцепились, как рассерженные сороки.

И уж как они принялись друг друга костерить, сколько грязи друг на друга выплеснули! Если кума куме на торгу меда с подмешанным дегтем продаст – и то такого не услышишь.

И плевали старухи из окошек, и дули крутили, и срамословили. А ведь силы-то в их словах немалые таились – каждое ложилось тяжелым камнем, каждое оборачивалось злым проклятием. Вокруг избушек аж облака вспенились колдовские – незримые, но ощущаемые. Кто ненароком слишком близко оказывался – сразу чуял, как жутко ему, как зябко, как хладно на душе.

Пыль летела во все стороны. И щепа мелкая. Когда вопли стали совсем злыми, избушки взялись биться стенками, налетать друг на друга, как дерущиеся петухи. Разве что те во время боя кричат во все горло, а эти деревянные чудища скрипели, да шелестели крышами.

И от этого было только страшнее.

Внутри избушек все ходило ходуном. Дребезжали заслонки печей, падали с полок чугунки и крынки, гремел скарб в сундуках. Выл и шипел кот Овдотьи Кузьминишны. Грохот поднялся такой, что не слышны стали даже крики самих ведьм.

И в какой-то момент изба Яги пнула избу Овдотьи особенно яростно. У той надломилась нога, она покатилась кубарем, роняя клочья крыши. Хозяйка тоже полетела вверх тормашками, заохала, запричитала.

Под торжествующие крики Яги ее избушка ринулась сверху, навалилась… и получила лапой в подпол. Тоже опрокинулась, тоже замахала лапищами… а из печи вылетел уголек. Овдотья-то свою еще утром затушила надежно, а Яга и всю-то жизнь была расхлябанной.

Упал в перевернутой избе уголек на потолок, залетел под стреху – а там-то солома торчала. Сухая, ломкая. Одной искры хватило, чтоб вспыхнула, занялась.

Совсем худы дела стали. Изба Овдотьи билась, как охромевшая курица, подняться не могла. Изба Яги хоть и выпрямилась, хоть и снова пошла своим ходом – да крыша у ней уже пылала. Сложенная из веток и соломы, она походила на огромный костер – и огонь уходил все ниже, жадно облизывал бревенчатые бока.

Избушка издала мучительный воющий скрип. Словно закричала от боли. Вот уж крыша провалилась внутрь… и вылетела из нее ревущая ступа. Чумазая, вся в саже старуха крутанула пестом, оттолкнулась от воздуха и ринулась ко второй избе.

Скрюченные пальцы заискрились, замерцали… да тут навстречу рванулась вторая ступа.