Конец сказки

Овдотья тоже поднялась в небо, тоже оттолкнулась пестом.

И загудело все, завертелось. Поднялся ураган. Шарахнулись песты друг о друга – и разлетелись ступы… но снова тут же столкнулись! С ненавистью закричали друг на друга бабы-яги.

Сегодня они сквитаются раз и навсегда.

Солнце клонилось к закату. До ночи еще далеко, но вечер уж подступил, в затылок дышит. Многие часы бушует битва под Костромой – без роздыху, без перерыва.

Соловей Рахманович по прозванию Разбойник сидел на высоком дубу, и глядел на побоище безучастно. Тоскливо было старику.

Долго он сегодня сражался. Утомился. Все нутро себе высвистел, разя русов направо и налево. И теперь вот забрался повыше, да и устранился на какое-то время, дал себе минуточку спокойствия.

Дерево-то не сразу он и нашел. Не так уж их и много на сем поле, а какие и были – поломали, порушили. Иные сшибли боевые махины горных карл, какие-то размолотил катающийся везде Кобалог. Одно, вон, вырвал с корнями Усыня, дерется им теперь с оравой ушкуйников. Один он всего остался из братьев – последний самый велет на Руси.

А Соловей, выходит, последний из Кащеевых воевод. Пали остальные трое.

Репрев пал, вожак псоглавцев.

Калин пал, хан татаровьев.

Тугарин пал, каган людоящеров.

Теперь, выходит, Соловью этим всем полчищем руководить-то. Сам-то светлый царь все в поднебесье парит, невесть чем там занимается. Раньше хоть молниями шарахал, а теперь вовсе знать о себе не дает. Словно это не за него тут кровь проливают.

А Соловей – он худой воевода. Малую ватагу ему дать, разбойничью – так он себя покажет. Это по нему. А многотысячное войско вести, в бой слать – то увольте. Читывал он ту книжицу заумную про македонского царя, да половины не осилил, а что осилил – то не запомнил.

Бредень же, помилуйте, помои словесные. Этих воев так ставить, а этих – эдак. Конных отдельно, а пеших отдельно. Шалапугами под строго нужным углом тыкать. Будто даже набитому дураку не ясно, что побеждает тот, кто превозмогше телесно и духовно, а не это вот все баламутное.

Соловью только про слонов интересно показалось. Даже пожалел, что так и не собрался, не сходил в индийскую землю, на отцову волшебную родину. Теперь уж и не выйдет сходить – устарел, песок сыплется. Еще пара годков – и совсем бы он в этот поход не пошел, остался бы дома, у печки.

Тяжко вздохнув, Соловей положил на колени гусли-самогуды. Тронул струны, завел мелодию грустную, жалельную. Поплыли над полем печальные трели, и словно трава поникла горестно.

Любил Соловей музыку-то. И петь любил, и играть. Таланами сызмальства был одарен.

– Забаву вспоминаешь? – окликнули его снизу. – Сколько лет-то вдовствуешь уж?

Соловей поднял пальцы со струн. Самогуды умолкли.