Колыбельная для моей девочки

Она в гневе выпрямилась в кресле:

– Не командуй мной! И не надо играть со мной втемную! Каркаешь, что я рискую жизнью, и не говоришь почему!

Молчание.

Энджи вскочила, судорожно прижав руку к груди, и повернулась к окну, исчирканному дождевыми каплями.

– Мэддокс, как тебя понять? Ты нашел какую-то закрытую информацию со своим новым допуском? По Белкину что-нибудь?

– Энджи, все очень серьезно. Я не имею права ничего рассказывать, но прошу тебя – пожалуйста, оставь это дело, хотя бы на время. Поступи правильно – садись на ближайший паром и в девять утра будь за столом в связях с общественностью. Не высовывайся и… не теряй бдительности. Двери запирай…

Стиснув мобильный, Энджи прикрыла глаза и медленно вздохнула. У нее появились кое-какие догадки.

– Так, – начала она. – Значит, ты наткнулся на какую-то информацию по Белкину. Ты упомянул о его татуировке, стало быть, это важно. Это знак принадлежности к какой-то организации, возможно, к банде. Белкин и такая татуировка как-то связаны с международной торговлей людьми, которую подразумевает дело «штрихкодовых». Коль скоро расследование вышло на международный уровень, а торгует женщинами традиционно мафия, значит, к расследованию привлекли несколько организаций, и тебя кооптировали в следственную группу, где есть допуск к совершенно секретной информации. Я права?

В трубке молчали.

От этого в Энджи окрепло не только раздражение, но и уверенность, что она рассуждает правильно.

– Отпечатки пальцев доказывают, что Белкин прикасался к окровавленной двери бэби-бокса в восемьдесят шестом. Он там был, он знал мою мать, он в курсе, откуда у меня порез на губах. Через семь лет его задерживают за вооруженное сопротивление полиции и перевозку наркоты на девять лямов в цветочном фургоне. Такие масштабы, кстати, – это тоже уровень организованной преступности. Однако Белкин не раскололся, кто из его подельников открыл огонь и застрелил полицейского. Ты намекаешь, что Белкин или его шайка занимались поставками «живого товара» уже в восемьдесят шестом? Что мою мать, возможно, тоже ввезли в страну как секс-рабыню?.. – От этой догадки ей чуть не стало дурно. Энджи прижала ладонь ко лбу: – Господи, я же помню польские слова, мне по-польски кричали сидеть в бэби-боксе и помалкивать! Мы были иностранками! – У нее вырвалось крепкое словцо: все стремительно становилось на свои места. – Когда мой портрет, сделанный полицейской художницей, появился в газетах, никто не откликнулся! Ни одна живая душа в Ванкувере и Канаде не объявила себя моим родственником.