Княжич варяжский

— Давай, — бросил Сергей Наславу, и тот завыл. Красиво так. От настоящего волка даже волки не отличат. А лошади — тем более. Свои-то привычны, а вот печенежским варяжский боевой клич — в новинку. Так-то табун от одинокого волка бегать не будет, но кто сказал, что волк — один?

Наслава поддержало еще десятка два глоток. Сергей тоже с удовольствием присоединился. Пошуметь пошумели, но поднимать коней не торопились. Ждали, когда начнут нурманы."

"Ядвара встрепенулась. Села. Волки воют. Вроде бы обычное дело в степи. Да, близко. И опасаться точно нечего — такому-то отряду. Вон даже лошади не встревожились. На большой табун хищники только с большой голодухи сунутся. Так что пусть… Вот только вспомнилось вдруг: варяжский клич — тоже вой волчий. Ее муж был варягом. Потому Ядвару к нему в жены и определили. Дед сказал: надо. Будут, Ядвара, твои сыны варягами. За ними сила. Ну а как иначе, если сами киевские князья — из варягов. Дед говорил, ему тоже предлагали — в варяги. Он отказался. Не захотел родового Сварога на Перуна менять. А русью княжьей можно и без варяжских усов оставаться. Это дед и рассказывал: варяги перед боем воют по-волчьи. Да так страшно, что под сердцем пустеет. А муж ничего не рассказывал. Муж вообще с Ядварой почти не говорил. Зачем в жены взял, непонятно. Зачем дед за него Ядвару отдал, это ясно. Только за это лето копченые трижды на острог набегали. И муж Ядвары каждый раз первым из воев был. И сам бился крепко, и других воодушевлял. Много степняков от его руки пало. Ан не уберегло. Не защитил его варяжский бог Перун. И деда Сварог не защитил. И братьев с сестрами.

Пустота под сердцем. Шесть зим назад копченые убили отца. Теперь — всех.

Ядвара встала, отошла к лощинке, чуть приподняла юбки, чтоб не замочить, облегчаясь.

Приглядывавший за пленницей печенег ничего не сказал. Только пялился. Ему было велено присматривать за Ядварой, но та знала, что думает копченый. Не сбежит баба. Одна в степи без коня, без оружия… А сбежит — догонят. Вот если бы к реке побежала…

Волчий не повторялся. Ядвара слышала коней на выпасе, писк какой-то зверюшки в лощинке, тонкий звон комара…

А потом — свирепый множественный рык, и сразу пронзительно завопили копченые. Раньше, чем зазвенело железо.

От этих истошных воплей гибнущих степняков Ядваре должно было стать радостно: месть! Не стало. Ей вдруг нестерпимо захотелось жить. Она пискнула, как только что степной зверек, нырнула в узенькую лощинку, свернулась и зажмурилась: если она не увидит смерти, может, и смерть ее не заметит?

Но смерть — заметила. Не сразу, но не упустила. Ухватила за рубаху, выдернула из щелки в земле и безжалостно швырнула навзничь…

Пешая гридь Сергея подобралась к печенежскому лагерю незамеченной.