Марианна. Книги 1-6

Я просто стал бы вашим рабом… и никогда не простил бы вам этого!

Исчерпав силы, Марианна, приподнявшаяся, чтобы протянуть ему руку, упала на подушки.

– Тогда уходите! Уходите поскорей, ибо я сейчас заплачу и не хочу, чтобы вы видели мои слезы.

Она выглядела такой беспомощной, такой жалкой, что, верный известной непоследовательности влюбленных, Язон шагнул к ней как раз в тот момент, когда она просила его уйти.

– Марианна…

– Нет! Умоляю вас! Уходите, если вы действительно хоть немного любите меня! Вы же прекрасно видите, что я больше не могу выносить ваше присутствие! Я и сама знаю, что была дурочкой, что должна была раньше понять, раньше разобраться в себе, но поскольку все безвозвратно утрачено, лучше поскорей с этим покончить. Возвращайтесь к вашей жене, раз вы считаете, что должны принадлежать ей полностью, и оставьте меня!

И когда Язон, озадаченный этой смесью боли и гнева, заколебался на пороге, она закричала:

– Да уйдите же! Чего вы ждете? Что трагедия кончится фарсом?"

"На этот раз он бросился наружу, даже не закрыв за собой дверь. Марианна слышала удаляющийся стук его сапог по ступенькам лестницы. Она страдальчески вздохнула, закрыла глаза и дала волю так долго удерживаемым слезам. Ее горе усугубляло сознание нелепости происшедшего, удивлявшее и даже немного пугавшее. Чтобы быть честной перед самой собой, она должна признаться, что моральные вершины, куда взобрался Язон, показались ей чрезмерно высокими и что она не испытала бы ни стыда, ни угрызений совести, если бы отдалась ему. Разве не глупо было попрощаться навеки именно в тот момент, когда они узнали, что любят друг друга? Так бы, по крайней мере, посчитала Фортюнэ. Для гибкой нравственности креолки, для ее страсти добиваться любви любой ценой, сцена, подобная той, что развертывалась между Язоном и Марианной, показалась бы невероятно комичной. Она хохотала бы до слез, что Марианна со своей стороны нашла бы вполне справедливым. И именно это инстинктивное тягостное сожаление, что Язон к сердечной связи не добавил плотскую и предпочел бегство – может быть, полное величия, вполне соответствующее его американскому воспитанию и протестантской крови – бесценным чудесам, которыми являются для двух любовников часы разделенной радости.