120 дней Содома, или Школа разврата

Он велел принести бадью, наполненную дерьмом, погрузил в нее голую девицу, а затем слизал с нее все до последней капли, до последней крошки, и Эжени вышла из его рук такой же чистой, какой досталась ему. Это был известный всему Парижу адвокат, человек богатый и светский, но самые утонченные светские дамы не доставляли ему удовольствия, и он ублажал себя лишь подобным мерзким способом.

В эту минуту распалившийся герцог прервал рассказчицу и объявил, что ужин ужином, но прежде он хочет испробовать этот метод. И вот как он взялся за дело: притянул к себе Софи, принял в рот свой ее кал, а откушать приказал Зеламиру. Этот деликатес мог бы усладить вкус кого угодно, но только не Зеламира: не научившись еще ценить всю прелесть изысканной кухни, он было заартачился, но герцог разразился столь яростными угрозами, что привереднику пришлось подчиниться.

Затею нашли такой забавной, что каждому захотелось прибавить к ней нечто свое. Дюрсе мудро указал, что благодеяния должны распространиться на всех и несправедливо, что мальчуганы лакомятся девичьим говном, а девочки остаются ни с чем. Потому он наложил в рот Зефиру, а Огюстине приказал отведать этого мармелада. Юная красавица беспрекословно выполнила приказ, и у нее началась кровавая рвота. Кюрваль решил не отставать: получил подарок от своего любимца Адониса, а Мишетта полакомилась этим кушаньем и, не в пример Огюстине, без всякого отвращения. Епископ же в точности подражал брату: заставил сходить нежную Зельмиру, а Селадона проглотить этот конфитюр. Приступы отвращения у иных участников трапезы очень позабавили развратников, для которых муки других – особенно тонкое наслаждение. Епископ и герцог даже пролили сперму, двое других не захотели либо не смогли, и все отправились ужинать, нахваливая на все лады умение Дюкло разогреть общество.

– Она к тому же настолько умна, – превозносил герцог свою фаворитку, – что понимает, что благодарность – звук пустой, и тот, кто нам сослужил службу, не имеет никаких прав на нашу признательность, и даже от преступления против него мы не должны удерживаться: он-то ведь и трудился лишь для себя одного, а справедливо говоря, само его существование оскорбляет сильного духом, его должно ненавидеть и презирать, а то и просто уничтожить.

– Это так верно, – подхватил Дюрсе, – что вы никогда не встретите разумного человека, который желал бы испытывать чувство признательности. Безусловно, он не станет также приумножать и число своих врагов.

Его прервал епископ:

– Да ведь не ради вашего блага утруждается творящий нам так называемое добро. Своими пресловутыми благодеяниями он всего лишь хочет возвыситься над вами.