Князь поневоле. Большая война

В центре — седой генерал с лицом, как будто вырезанным из желтоватого камня. Я узнал его сразу: Ямагата Аритомо, «Отец японской армии», человек, разгромивший китайские войска на Шандунском полуострове в одна тысяча девятьсот седьмом, разменяв жизни своих трёх рот на тридцать тысяч взятых в котёл китайцев. Пусть внешним видом и статностью он сильно уступал русским генералам, но вот серьёзности в одних только глазах хватило бы на несколько рот офицеров.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал он по-французски, указывая на подушки.

Мы опустились на циновки. Мои колени предательски хрустнули. Церемония переговоров началась с подношения чая. Молодая женщина в синем кимоно разливала густую зелёную жидкость по грубым деревянным чашкам — намеренно некрасивым, почти что крестьянским.

— Ваш блистательный успех под Веной впечатляет. — начал Ямагата, вдыхая ароматный чай, — Наши советники предполагали, что Габсбурги смогут удержать фронт как минимум полтора года, но они оказались значительно слабее любых наших предположений. Жаль, очень жаль, это старое семейство правило над Веной немногим меньше семи веков. Впрочем, я не стал бы так быстро их хоронить.

Я заметил, как его глаза скользнули по моим наградам — особенно долго задержались на Георгиевском кресте за удачное наступление на Одере, полученном задним числом перед самым отбытием из императорской ставки.

— Успех был бы невозможен без жертв наших солдат, — осторожно ответил я.

В комнате повисла тишина. Японцы ждали — проверяли, насколько мы готовы торговаться.

— Его Величество Император Всероссийский выражает надежду…

Ямагата поднял руку — едва заметное движение, но Ламердорф сразу замолчал.

— Война — это шахматы, — сказал генерал, расставляя на низком столике фигурки из слоновой кости. — Европа — чёрные. Азия — белые. — Он передвинул ладью. — Но где место России?

В этот момент дверь приоткрылась. Молодой офицер прошептал что-то на ухо Ямагате. Тот не изменился в лице, но атмосфера в комнате вдруг наэлектризовалась.

— Простите, — вежливо сказал он, вставая. — Небольшая отсрочка.

Японцы вышли, оставив нас одних.

— Что это было? — прошептал Ламердорф.

Устов, до сих пор молчавший, вдруг оскалился:

— Проверка. Они ждут нашей реакции.

Я подошёл к окну. В саду ничего не изменилось — всё тот же старик подстригал кусты. Но теперь я заметил деталь: его ножницы блестели слишком ярко для садового инструмента.

— Они дают нам время обдумать их вопрос, — сказал я. — «Где место России?»

— Мы должны предложить им что-то по-настоящему существенное.

— Нет. — оборвал я дипломата, помня его слова перед началом переговоров, — Сегодня мы только лишь слушаем. Если мы наобещаем им многое, то можем пролететь стороной мимо союза.

Дверь снова открылась.