Князь поневоле. Большая война

— Докурив сигарету, агент щелчком отправил окурок в сторону. — Вы же отправляйтесь в расположение своей дивизии. Думаю, если вы подадите ему свой рассказ и в чуть меньших подробностях, то он оставит вас на должности, и вы продолжите громить врага. — Опричник улыбнулся. — Пускайте кровь врагов России, князь. У вас это отлично получается!

Кёнигсберг предстал перед нами сквозь жёлтую плотную пелену газа как город из самого ужасного сна. Мой тяжёлый танк медленно продвигался по главному проспекту, гусеницы с хрустом перемалывали битое стекло, бетонную и кирпичную крошку. Сквозь смотровую щель я видел лишь очертания тотальной разрухи после нескольких недель сражений за сам город и его предместья. Смотреть на старый немецкий город было страшно — вывернутые трамвайные рельсы, обугленные деревья, застывшие в последнем порыве ветра, фасады домов, изрешечённые снарядами, словно гигантские пчелиные соты. Противогаз стягивал лицо тугой резиновой удавкой, каждый вдох давался с усилием, а выдыхаемый воздух запотевал стёкла окуляров, заставляя постоянно протирать их дрожащей перчаткой.

Мы ехали вперёд, хотя направления в мёртвом городе уже не было. Танк кренился на развороченной улице, и я смотрел, как из-под гусениц вылетают мелкие обломки того, что некогда было чьим-то домом. Обрывки газет и обоев, переломанная мебель, кукла без одного глаза, осколки посуды — всё это на мгновение появлялось в поле зрения, чтобы сразу же быть раздавленным многотонной стальной машиной. Газ в городе висел в воздухе, пропитав каждый камень, каждую щель, каждый оставшийся лист на мёртвых деревьях.

Я вспомнил, каким видел Кёнигсберг в довоенных путеводителях — аккуратные готические шпили, мосты через Прегель, уютные кафе на набережной с летними столиками. Теперь же передо мной был лишь ощипанный скелет города, обтянутый жёлтой коркой ядовитого тумана. Через разбитые витрины магазинов просматривались тёмные провалы внутренностей зданий, где ещё не везде успели погаснуть пожары, добавляя к запаху газа едкий аромат горелой древесины и чего-то сладковато-тошнотворного — наверное, горелой человеческой плоти.

Танк внезапно накренился, переезжая через что-то мягкое. Я не стал смотреть в смотровую щель, но прекрасно знал, что это было. Тела здесь лежали повсюду — некоторые в немецкой форме, другие в гражданском, большинство уже без лиц, с почерневшими от газа руками, застывшими в последней агонии, окровавленные и покрытые пеплом. Мы шли по ним, как по адской брусчатке, и это было самым страшным — не видеть земли под трупами. Уж не знаю, какой была причина такого решения, но немцы до последнего не выводили гражданских из города.