Ключи Марии

А они проплывали по залу, легкие и воздушные, офицер, словно лишившийся своего веса, ему даже не мешали сапоги и галифе, он крутил Аретой и так, и сяк, вел ее от края до края, дергал за руку к себе, перегибал в пасе, а она смеялась, волосы ее разлетались, накрывая его лицо сплошным веером. Тело Ареты было покорным и расслабленным, оно словно знало, куда должно двигаться и как реагировать на каждый такт. Для них, погруженных в музыку, не было ничего и никого, они кружили по залу, отдавшись танцу, исполненному страсти и чувств, живя только им и глядя лишь друг другу в глаза. Казалось, еще мгновение – и он ее поцелует, настолько близко наклонялись его уста к ее соблазнительным губам. Он был в восторге и кивнул солисту, чтобы тот не заканчивал, и солист затянул песню с самого начала. Публика кричала «Браво!!!» и била в ладоши. На удивление этот толстяк даже не вспотел, он был полон энергии и азарта. А швейцар неожиданно воскликнул во весь голос:

– О! Она заставила его улыбаться!

Видимо, он его знал с другой стороны, потому что действительно лицо толстяка залучилось улыбкой, в его глазах засверкали искры счастья, он заливался смехом, скаля зубы, что-то крича и запрокидывая голову назад, словно пытаясь поделиться переполнившим его счастьем с люстрами на потолке.

Следя за ними, Олесь чувствовал, как к сердцу подкатывают страх и отчаяние. Ему казалось, что сейчас произойдет что-то непоправимое, нечто такое, чему он не сможет помешать, хоть и должен, чтобы уберечь ее от беды. Не осознавая до конца, что делает, он поспешил ко входу в ресторацию. На мгновение Арета исчезла из поля зрения, одна из колонн зала скрыла ее, и в этот момент, когда до входной двери осталось всего несколько шагов, раздался выстрел, а за ним – дикий визг. Музыканты вразнобой перестали играть, певец умолк. Из дверей ресторана повалила наружу перепуганная публика. Парень вынужден был отступить на другую сторону улицы, чтобы лучше видеть происходящее. В зале царила паника, доносились истерические женские крики. В центре зала лежал, подогнув под себя ноги застреленный офицер. Он был еще живой. Пуля, должно быть, прострелила ему живот, потому что он прижимал к нему обе окровавленные руки. Рядом валялся маленький пистолетик. Где она его прятала?

На Арету набросилась целая куча военных, одного она оттолкнула ногой, другому сломала нос, но их было слишком много, они повалили ее на пол и принялись связывать руки ремнем. А на рецепции, прижав трубку к щеке, тонким истерическим голосом кричал швейцар:

– Оберштурмбаннфюрер Кессель! Оберштурмбаннфюрер Кессель!

Олесь стоял в темном углу у ворот и дрожал. Теперь он ничем не мог ей помочь. Если б он вернулся в зал несколько минут назад, то мог не дать свершиться этому покушению.