Ключи Марии

Хвостов за ним не было, и он чувствовал себя в безопасности, однако время от времени все-таки перестраховывался. К счастью, в Кракове много маленьких улочек, где за день можно не встретить ни одной живой души, особенно там, откуда были выселены евреи. Тогда даже не надо оглядываться – просто идешь себе по мостовой и вслушиваешься в звуки за спиной. А за спиной, как и вокруг никаких звуков, кроме его шагов. Ни шпиков, ни Ареты.

В редакции Олеся встретил Клаус и снова спросил о ней. Олесь удивился:

– Не понимаю, почему вы меня спрашиваете? Я с ней едва знаком.

– Я всех спрашиваю, – отрезал цензор и ушел, размахивая свитками только что напечатанных версток.

Тут появился Косач с тем же вопросом."

"– Холера! Все ее ищут! Забодала уже! – потом пристально посмотрел на Олеся, словно пытался прочитать его мысли, и добавил: – И ты тоже не знаешь, куда она делась?

– Не знаю. И поверь мне – даже не ищу ответа на этот вопрос!

– О! Так быстро охладел?

– От нее легче охладеть, чем зажечься, она слишком холодная, если ты не заметил.

– Ах, да… действительно, холодная. Но ее же разыскивают не потому, что она горячая или холодная. Она вдруг стала нужна и Клаусу, и Освальду, и Карлу Арио, который чуть ли не ежедневно приходит в редакцию и все разнюхивает. К счастью, он уже должен ехать в Ровно. Кстати, я видел Ольжича и у него тоже спрашивал про Арету.

– О, и ты, Брут! – засмеялся Олесь.

– Да, я знаю, что ты был у него, – он вынул папироску и закурил. – Поэтому не надо рассказывать, что она тебе безразлична.

– Я был у него лишь по той причине, что ею интересовался Клаус и заставил меня нарисовать ее портрет. Вот я и подумал, что ей, наверное, не стоит пока появляться в редакции.

– Почему? Потому что, возможно, она еврейка?

– Кто сказал, что она еврейка?

– Никто. Но такие выводы напрашиваются. Ты же знаешь, что сейчас в гетто происходит? Их вывозят, вывозят и вывозят. Но не в Палестину, как на твоей карикатуре. Она не зря прячется. Но это до поры, до времени. Сколько можно прятаться? Здесь каждый камень готов тебя выдать немцам. Разве что убежать в деревню. Я бы мог ей организовать соответствующие бумаги. Передай, когда увидишь.

– Ладно, передам… если увижу.

Они попрощались, Олесь вышел на улицу. Начинало смеркаться, но желания идти домой не было. Отец целыми днями до обеда работал в научной библиотеке, после обеда – дома. Нет, он не занимался тем, что ему поручили люди из Аненербе. Он писал труд по истории крестовых походов и об участии в них галичан. Наступал тихий июльский вечер, он уже был дома, и Олесь не хотел ему мешать. «Мама, наверное, сварила пшенную кашу и заправила ее жареным луком и шкварками, – подумал он. Вместо последнего гонорара он получил пакет пшена и мешок лука. И он не жаловался. Многим приходилось куда хуже.