Хочу тебя, девочка

Впрочем, думать сейчас об этом мне совершенно не хотелось.    

— Тот, кто был за рулем второй машины… — начал я, и Марина тут же откликнулась:     

— Ежов… он погиб, — сухо констатировала она.      

Я мысленно выругался. Несмотря на то, что именно для Марины Дима был братом, они не были близкими людьми. В отличие от того, кем до определённого момента являлся для меня Ежов.    

Осознание, что его больше нет, оказалось довольно болезненным.     

— А как ты? — перевел я взгляд на Марину.     

Она тут же скрестила руки на груди.     

— В полной норме.     

Поджав губы, отвернулась. И хоть не бежала от меня, как от огня, я видел — ей очень непросто дается нахождение рядом. Это было весьма объяснимым.     

— Может, поговорим? — спросил я, и вновь сделал попытку привстать.    

Марина хотела что-то сказать (наверняка вновь отругать меня), но в этот момент в палату зашел врач.     

— Я пойду, — сказала девочка, и прежде, чем доктор принялся бы за свои манипуляции и расспросы, я уточнил:     

— Ты ведь вернешься?     

И услышал то, чего так желал. Марина притворно нахмурилась, сделала вид, что раздумывает, после чего ответила:    

Женщина, давшая мне жизнь, выглядела удивленной, когда увидела меня на пороге своего дома. Я и сама была поражена своим поступком не меньше — мне ведь совершенно нечего было здесь делать. Я была чужой — этому дому и даже этой женщине. Чужой не по крови, но по образу жизни, который мы вели — каждая по отдельности.

И все же… что-то заставило меня прийти сюда. Прийти, чтобы предложить самое банальное, что только могла — свою помощь. Плечо, на которое можно опереться.

Возможно, ей это было совсем не нужно. Но это было нужно мне. Не отворачиваться от людей в беде — это то, чему меня научила моя мама. А еще — Пьер, который своим небезразличием показал, что иногда нужно протянуть первым руку тому, кто об этом никогда не попросит, предпочтя гордо тонуть.

Доброта, которую проявляли ко мне, сейчас не позволила мне остаться в стороне от горя Елизаветы Ежовой. И неважно, кем был ее сын и что он уже сделал и хотел сделать еще. Он все равно оставался ее сыном.

— Я могу уйти, если мой визит неуместен, — проговорила я спокойно. — Я просто не могла не спросить… может, вам нужна какая-то помощь. Если это не так, то прошу меня извинить…

— Нет! — хрупкая, все еще красивая рука, с удивительной силой вцепилась в меня. — Не уходи, Мариночка… я…

Она помялась на месте и я, оценив ситуацию, решительно прошла в дом. Только сейчас, при свете ярких ламп, я заметила, что лицо Елизаветы Андреевны было мертвенно-бледным, практически белым. От этого темные круги под ее глазами казались еще страшнее, еще глубже.

Я аккуратно взяла ее за безвольно висящую руку и по памяти прошла в гостиную, где совсем недавно меня принимали.