КГБ в смокинге. Книга 1

 — Как было бы здорово, если бы ты, мутант общественно-политический, несостоявшийся Аджубей, нереализованный Мэлор Стуруа, никогда не проснулся! В памяти моей очень быстро стерлась бы и боль, тобой причиненная, и любовь, тобой оболганная, и вся моя нежность, тобой растоптанная… И осталось бы только хорошее, хоть я уже и не помню доподлинно, было ли оно, это хорошее, и как оно выглядело? Женщины ведь великие мастерицы по части придумывания того, чего не бывало в помине и даже быть не могло…»

Так я летела в загадочный город Амстердам и занималась на глазах у порхающих мимо стюардесс злостным садо-мазохизмом, травя душу воспоминаниями, терзая память какими-то малозначительными штрихами и деталями, от которых — нервы, должно быть! — почему-то слабели ноги, и ныло в груди, и хотелось реветь в подушку, но подушки, конечно, не было, а был только колючий и холодный KLM-овский плед…

Я знаю наверняка: никогда не родится художник или скульптор, способный воплотить в глине или на холсте душу женщины, в которую от всей души наплевало нечто в брюках, пиджаке и с пластмассовой расческой в нагрудном кармане. Нечто, в которое ее угораздило влюбиться на свою голову. Потому что этого нельзя выразить. Потому что никакие, даже самые великие мастера, никакие Брейгели и Босхи, Малевичи и Кандинские не способны передать эти бабские нюансы, в которых нет и квадратного сантиметра пустующей площади для размещения логики и рассудка, в которых бушует и неистовствует такой эмоциональный и психологический бедлам, такая дикая какофония рыданий, истерического смеха и звериных воплей, что, попади туда каким-то невероятным образом мужчина, он упал бы замертво, оглушенный и ослепленный, и только тогда, может, понял бы, что значит быть заживо погребенным в душе раненной предательством женщины…

Мой попутчик вдруг проснулся, очень смешно захлопал ресницами и недоуменно уставился на меня:

— Что-то случилось? А?..

— А как же! — мне доставляло какое-то болезненное удовольствие наблюдать за постепенным превращением еще вчера самоуверенного начальника, баловня баб и любимчика больших боссов в стандартного советского обывателя средней руки, без заслуживающих серьезного внимания зарплаты, претензий и вопросов к высшему звену — немного встревоженного, немного напуганного, а, главное, утратившего уверенность в устойчивости окружающего мира. — Ты должен привыкнуть, дорогой мой, что отныне с тобой будет постоянно что-нибудь случаться. Ты знаешь: очень увлекательный процесс, я поняла это совсем недавно. Ну, скажи, что хорошего — на пятилетку вперед знать свое будущее? Скука же смертная! Все расписано, все известно, все запланировано и внесено в соответствующий реестр.