КГБ в смокинге. Книга 1

 — Тогда ваш бывший возлюбленный совершит акт гражданского самопожертвования и примет вместо вас, Валентина Васильевна, пулю от изменника Родины. Нравится вам такой вариант?..

Небеса. Авиалайнер компании «KLM»

…Он спал под мерный рокот реактивных двигателей, подложив ладонь под щеку и временами причмокивая, словно младенец, ищущий во сне соску. Это удивительно, до чего даже самые мерзкие мужики становятся невыразимо очаровательными и беззащитными, стоит им только уснуть. Когда-нибудь, возможно, ученые выяснят природу цепких и влекущих объятий Морфея, этого младшего брата смерти, и растолкуют трудовому народу истинное предназначение периодического нашего небытия. И кто знает, может быть, окажется, что сон нужен вовсе не для физического отдыха организма, притомившегося на ударных стройках пятилеток, и даже не для передышки коры головного мозга, не выдерживающей начальственного мата, а для отдохновения сугубо морального. Может быть, психологи дотумкают наконец, что сон — своего рода компенсация за грязь и дерьмо, в которых человек плескался весь предыдущий день, возможность несколько часов побыть собой — без лицемерия и лжи.

…и обнять, кого стремишься обнять…

…и ударить наотмашь того, кто заслужил это…

…и не стесняться быть нагим среди наглухо застегнутых…

«Ты знаешь, Валюха, — вспомнила я один из незабываемых афоризмов моей старой приятельницы (где она сейчас, непотопляемый авианосец имени Вечной Любви?), — нет ничего прекраснее на свете, чем тонкое белье и мужик, спящий в твоей постели. Особенно, если и то и другое — твое, собственное. Белье ласкает тело, а мужик — душу. Что еще нужно одинокой бабе, а?.»

Наверное, она была права. По крайней мере, отчасти. Потому что безмятежный сон моего редактора — хоть и не в моей постели, но довольно близко — увы, уже не ласкал мою душу. Однако и желания плотно прикрыть подушкой эти чувственные, пухлые губы карьериста и сластолюбца, дабы напоследок запечатлеть в памяти именно это выражение — искреннее и чистое, — он тоже не вызывал. Наверное, именно так, как я тогда в самолете — задумчиво и грустно, — сидят у тела покойника. Не оплакивая, но скорбя. Не устраивая шумные истерики, но вспоминая все хорошее. Не прикладываясь в мучительном поцелуе к ледяной восковой руке, но отсекая, как абсолютно неуместное у одра смерти, все зло, которое покойник причинил тебе при жизни…

«Господи, — думала я тоскливо, наблюдая за его беспомощными причмокиваниями.