Казачий адмирал

Когда закончили с бизанью, я подозвал самого расторопного и молчаливого, лет двадцати пяти, обладателя темно-русого остатка оселедца или хохла на давно не бритой голове, четырехугольного скуластого лица с серыми глазами, густой щетиной и усами подковой. Наверное, благодаря усам звали его Петром Подковой.

— Рулить умеешь? — спросил я.

— Приходилось, боярин, — ответил он.

— А по компасу — вот по этой штуке, — показал я на арабский навигационный прибор, — умеешь курс держать?

— Объяснишь, сумею, — ответил Петро Подкова.

Он быстро уловил, как это делается, но не сразу научился предугадывать поведение судна при перекладке руля. Из-за слабого ветра тартана пока что еле ползла, так что время на учебу было. Когда я понял, что рулевой справится и без меня, подозвал остальных троих."

"— Спуститесь в трюм и расскажите, что все свободны. Идем на Сечь. Как поменяем курс, нужны будут шестнадцать гребцов, а пока пусть по очереди вылезают на палубу проветриться небольшими группами, человек по пять, чтобы не мешали работать с парусами, — сказал я и спросил: — Сечь сейчас на острове Хортица?

— Не, боярин, там при дедах наших была, потом ниже по течению, на острове Томаке, а сейчас еще ниже, на острове Базавлуке, — ответил казак лет двадцати двух, высокий, с вытянутым лицом, обрезанным черным оселедцем, осталось всего сантиметров пять, и длинными усами, концы которых были заправлены за уши, каждый за ближнее. — Только на подходе к Днепру турецкие галеры дежурят, не прорвемся в одиночку, а если и получится, то в Аслан-городе гарнизон большой, пушек много.

— Если все перекрыто, как же вы в море выходите?! — удивился я.

— Аслан-город ночью проходим. Они пока услышат нас, пока пушки зарядят. Да и ночью темной трудно попасть, палят наобум, попадают редко. С галерами ихними еще проще: если малым войском идем, то тоже по ночам, а днем в плавнях прячемся, а если большим, то они боятся нападать на нас, как и гарнизон Аслан-города. Издали постреляют — и уходят, — рассказал казак.

— Вот и мы попробуем ночью. Не прорвемся по реке, пойдем по суше, — проинформировал я.

— В степи такой толпой незаметно не пройдешь. Татары нападут и кого постреляют и порубят, а кого в плен опять возьмут, боярин, — мрачно возразил он.

— Тогда давай не будем напрягаться, прямо здесь и утонем на радость нехристям, — предложил я.

— Тонуть тоже неохота! — улыбнувшись, произнес другой казак, лет двадцати, низкий, плотный, мускулистый, похожий на культуриста. Остаток обрезанного темно-русого хохла на его голове напоминал помпон. — С божьей помощью, может, и прорвемся!

Как рассказал Мусад Арнаутриомами, турки и татары первым делом обрезают казакам хохлы. Типа лишают их силы и отваги, а на самом деле тупо унижают.