Катрин. Книги 1-12

Единственной, но фантастической драгоценностью был сияющий на лбу молодой женщины, как колдовская звезда, черный бриллиант, прикрепленный к утопающему в волосах тонкому золотому обручу. Этот камень несравненного блеска был самым драгоценным сокровищем Гарена – самой большой редкостью его коллекции. Он купил его в Венеции несколько лет назад у капитана каравеллы, вернувшейся из Калькутты. Он заплатил очень дорого, но все-таки не так дорого, как можно было бы заплатить за вещь такой несказанной красоты. Моряк, казалось, хотел поскорее избавиться от черного камня. Это был больной человек, а его корабль пострадал в последнем плавании.

– Все бури земли обрушились на нас с тех пор, как у меня завелся этот проклятый булыжник! – сказал он Гарену. – Я счастлив освободиться от него, потому что он мне приносит несчастье. Все бедствия, какие только бывают у моряков, достались мне, в том числе и чума у Малабара. Как добрый христианин, я должен предупредить, что этот камень столь же вредоносен, сколь красив. Я держал его у себя, может быть, потому, что мне теперь все безразлично: я скоро умру. Но то, что вы за него заплатите, станет приданым для моей дочери…

Гарен заплатил и взял бриллиант. Он не был суеверен и абсолютно не боялся порчи – редкость для его времени. Он придавал значение только факту: красоте камня, украденного, как признался капитан-венецианец, со лба идола, стоявшего в глубине храма, затерянного в джунглях.

Катрин знала историю камня, но надела его без страха. Больше того, он ее зачаровывал, и только что, когда Сара прикрепила его у нее на лбу, она принялась мечтать о языческой статуе, которую бриллиант когда-то украшал.

– Вам пора идти в большой зал, – сказала графиня. – Монсеньор уже пришел, и принцессы тоже вот-вот будут. Я возвращаюсь к ним. Мужайтесь!

Действительно, где-то в глубине дворца запели трубы, возвещая о том, что вошел герцог Филипп.

– Пошли! – коротко сказал Гарен, предлагая ей руку."

"Большой зал представлял собой такое ослепительное зрелище, что даже не были заметны покрывающие стены великолепные ярчайшие аррасские ковры, на которых были с удивительным искусством изображены двенадцать подвигов Геракла. Филипп привез эти ковры с собой из Бургундии. Сеньоры и дамы толпились на черно-белом мраморном полу, блестящем, как зеркало, и отражавшем их сверкающие силуэты.

Может быть, из-за того, что он прошел, резко рассекая эту разноцветную толпу, Катрин, войдя в зал, не увидела никого, кроме Филиппа. Он, как и она, был одет в черное: он поклялся носить траур над телом убитого отца в часовне Шанмоля.

Он стоял под балдахином, приподнятым над залом на несколько ступеней.