Каторжник

Куда бежать? На юг, к китайской границе? Или на запад, обратно в Россию? Сколько идти? Чем питаться? Как обойти заставы и патрули? Вопросов было больше, чем ответов. И каждый ответ упирался в суровую реальность: шансов почти нет.

И тут накатывала злость на самого себя. Дурак! Идиот! Сколько раз можно было рвануть раньше! После Екатеринбурга, когда мы работали на заводе — там было проще затеряться! В Тобольске — можно было подготовиться! В Енисейске! Да хоть после Иркутска, пока не пересекли Байкал! Шансы были! Ну что ж, надо ждать весны и готовиться.

Если оно придет.

Восточная Сибирь не то место, где зима быстро сдает свои позиции. Морозные солнечные дни сменяются бешеными шквалистыми ветрами, разгоняющими ледяной воздух вдоль поросшего вековым лесом ложа скованной морозами Кары. А мы все копаем и копаем — и не только золотоносную породу, нет…

Наша восьмерка, благодаря моему ноу-хау и относительной сытости, стала самой производительной на прииске. А как известно, на Руси кто везет, на том и едут. Мы раньше всех завершали ежедневный урок, отправляя на промывку нужное количество таратаек и тачек. И именно поэтому в качестве поощрения, видимо, каждый день после урока нам приходилось работать сверхурочно: то скалывать лед с промывочной машины, то выкапывать неглубокие могилы для тех, кто свой урок уже никогда не выполнит. Замечательная мотивация! Ну что ж, если считать смерть за своеобразную форму свободы — то наши труды, пожалуй, будут не напрасны! Помогаем людям обрести покой…

От тяжкого труда и постоянного прессинга со стороны Силантия в артели стало копиться раздражение. Софрон Чурис то и дело лаялся с Фомичом — второй попрекал первого солдатским прошлым, а Софрон не упускал случая пройтись по клеймам на лице Фомича. Изя ныл, что торговля идет плохо из-за шмонов. Тит мрачно молчал, но все чаще сжимал кулаки.

В остальном было все так же тяжело. Мы все по очереди переболели; к счастью, никто из нас не умер. Кормили ото дня все хуже и хуже: начальство на прииске отбрехивалось тем, что из-за глубоких снегов наш санный обоз с мукой и солью задерживается, а оттого пайки каторжным сильно сократили. Впрочем, посессионным и вольнонаемным было не лучше — они покупали себе харчи в приисковой лавке, где выбор стал совсем невелик, а цены — конские.

— Эх, сударик да соколик… — хрипел по утрам исхудавший Фомич. — Вот у бабы моей, помнится, как было: достанет каравай из печи, так там корочка — аж трещала, когда разламываешь!

— И я так и не помню, Викентий Фомич! Забыл уже! — поддакнул Тит. — Да, жизнь тут не мед! Здесь хлеб-то за лакомство, все юколой пробавляемся…

Следующий день начался, как все, со звона железа и криков надсмотрщиков. Мороз трещал, но нас гнали к промывкам.

— И зачем? — удивился Тит.