Каторжник

Иногда это был ломоть хлеба, иногда — щепотка настоящего чая, а раз Изя раздобыл даже кусок мороженого сала! Пир горой! К тому же Левицкий, наш «аристократ в конторе», исправно бывал в приисковой лавке для вольных и начальства. Он иногда покупал нам по заказу Изи то немного сахару, то луковицу, то еще какую съедобную мелочь. Конечно, это не ресторанное меню, но по сравнению с вечным клейстером и каменной юколой — просто праздник какой-то! Чувствовали себя почти олигархами местного разлива.

Примерно в это же время случилась и плановая переодевалочка — выдали новую казенную одежду. Целый гардероб, как и обещал Фомич: штаны, халаты, валенки, полушубок, рукавицы. Все новенькое, с иголочки, хоть и колючее, и размером явно не на нас шитое. Но главное — целое и теплое! Большинство арестантов, особенно моты, тут же спустили обновки за выпивку или проиграли в карты. Мы же, имея благодаря Изе хоть какой-то приварок, смогли свои тулупы и валенки приберечь. Ходить в относительно новой одежде, когда вокруг все в рванье, — сомнительное удовольствие, но чертовски приятное и теплое. Чувствовали себя почти элитой каторжного общества.

Но наше относительное благополучие не могло остаться незамеченным в этом царстве всеобщей ненависти и зависти. Невзлюбил нас, как водится, один надзиратель — Силантий. Мужик мерзкий, с рябым лицом и злыми глазками, он словно поставил себе целью отравить нам жизнь. То ли ему не давал покоя наш налаженный быт и работа без срывов, то ли прознал он про гешефт Изи и хотел урвать свою долю, не договариваясь, а просто давя авторитетом, то ли просто был мудаком по жизни — но придирался он к нашей артели постоянно. Особенно ко мне, как к «вожаку». Устраивал внезапные шмоны именно у наших нар, так что Изе приходилось проявлять чудеса изворотливости, чтобы спрятать ходовой товар, заставлял переделывать работу, цеплялся по пустякам, отпускал скверные шуточки.

— Что, Подкидыш, самый умный, да? — шипел он мне в лицо. — Ничо-ничо, подожди, я те ужо покажу!

Я сжимал кулаки, но молчал, сдерживая подступающее бешенство. Этот Силантий явно искал повода для серьезной расправы."

"Зима тянулась бесконечно. Каждый вечер, падая на нары, я мысленно царапал еще одну черточку на невидимой стене календаря. Сколько еще до весны? Сколько еще дней этого ада? Фомич говорил, бежать надо весной. Когда тепло, когда есть шанс укрыться в тайге, когда реки вскроются. Весна… Она казалась такой же далекой и нереальной, как моя прошлая жизнь.

Но мысль о побеге не отпускала. Она стала единственным смыслом, единственной надеждой в этом царстве безнадеги. Ночами, когда барак сотрясался от кашля и храпа, я лежал с открытыми глазами, прокручивая в голове варианты.