Катя

— Я надеюсь, вы вернете книгу?

— Хорошо, только вам в руки. Да, и еще…

— Да, папа, и еще она утверждает, что пол ребенка зависит от питания матери. Получается, что моя мама голодала, поэтому я мальчик, а Любина жирела, потому она и родила девочку. Это она в подвале, когда умирала от ожирения.

— Господи, в каком подвале? Саша, у тебя то подвалы, то Франция, то Эйфелева башня, то Лувр, то друг у него доктор Ричард Хортон из Сиэтла, он с ним работать собирается. Я понимаю, что фантазия, но врать-то зачем?

— Папа, — совсем безразличным тоном (типа, как вы меня достали!) сказал сын, — объясни ей, что я не вру.

— Так что вы от нас хотите? — уже с раздражением спросил Александр Валерьевич.

— От вас — ничего. Что вы можете дать сыну в вашем возрасте? У вас явно ненормальная семья. Мы на педсовете будем ставить вопрос.

Он не дал Юлии Михайловне договорить.

— Разрешите позвонить, — в кабинете опять раздался его баритон с нотками металла. Он набрал номер.

— Эдуард Дмитриевич, Корецкий беспокоит. У меня тут проблемка возникла, меня с супругой директор и учителя от работы отрывают. Ты бы проверил их, а то до казуистики доходит.

Дальше он пересказал проблему, рассказал о сыне, о том, как его приняли в школе. А потом пообещал зайти в гости к господину Днепрову домой с супругой и мальчиком.

— Простите, а вы с каким Днепровым разговариваете? — совершенно по-другому заговорила директриса.

— С академиком Днепровым, а что?

— Да нет, мы с Катенькой на работу. А книгу Леонардо верните. И старайтесь совершенствоваться, расти как-то. А то стыдно, товарищи учителя, воспитатели серой массы.

Вечером я позвала сына прогуляться. Наша прогулка, на ночь глядя, вызвала усмешку моего мужчины. Но он ничего не сказал.

Мы с сыном расположились на пустой лавочке Гоголевского бульвара.

— Мама, так что не так? — спросил мой сын.

— Ты обидел папу. Ты не можешь так поступать.

Мой мальчик стал очень серьезным и так похожим на своего отца.

— Мне было обидно, что эти дуры-училки пытались смеяться над ним. Разве он виноват, что старый! Я хотел его защитить!

— Я понимаю, Сашенька, но когда ты говорил о Любиной матери, твоему отцу было больно.

— Она была его женой, и он любил ее. Ты не имел права.

— Он говорил мне, что никого не любил, как тебя. Я думал, что она не имеет значения.

— Люба моя сестра! Она замечательная. Ты не находишь?

— Она не просто замечательная, за ней будущее. Я много натворила в жизни, и, может, я была несправедлива к Любе. Но я счастлива, что она твоя сестра! И в защиту ее матери я хочу сказать, что, умирая, она пыталась спасти дочь. Все ошибаются, все совершают поступки, о которых не хотят вспоминать, потому что стыдно. Но Тамара так ответила за все свои грехи, что врагу не пожелаешь. Она жизнью ответила.