Как Петюня за счастьем сходил (СИ)

Он перестал улыбаться, глаза выцвели и посерели, как будто запорошенные пеплом, но он продолжал ухаживать за Панкратовым, послушно накладывая добавку, делая кофе и насыпая в сахарницу сахар.

Панкратов сухо попрощался и ушел, а Петюня так и остался стоять в прихожей и смотреть на захлопнутую дверь, не понимая. Верней, понимая очень хорошо. Очень хотелось заплакать. По-бабьи, навзрыд. Но такого даже Манюня себе не позволяла, хотя и носила звание «первой бабы на деревне» с искренней и неотнимаемой гордостью.

Понедельника Петюня ждал с ужасом и отчаянной надеждой. А вдруг он не то, чтобы передумал, но изменил свое мнение? А вдруг он увидит Петюню и обрадуется? И снова Петюня до полуночи перебирал весь свой не самый объятный гардероб, чтобы быть привлекательным, но не заманчивым.

Петюня добрых пять минут трепался с вахтером дядей Мишей, верней, делал вид, что слушает, а сам смотрел на дверь, ведущую в тот самый аппендикс и надеялся на чудо – на то, что Панкратов выйдет оттуда, улыбнется, хотя бы как раньше, подойдет и поздоровается.

Чуда не произошло. К вечеру четверга Петюня не выдержал и позвонил. Панкратов сухо ответил на приветствие и сказал:

Петюня сглотнул комок в горле и непослушными губами сказал:

– Ничего. Просто узнать, как у… вас… дела.

– Нормально. Слушай, я занят сейчас. Я перезвоню.

Петюня послушал короткие гудки в трубке и почувствовал, как помимо хотения и произволения на глазах собираются слезы. Он чувствовал, нет, он очень хорошо понимал, что Панкратов не перезвонит. Что Петюня будет в его жизни постыдным эпизодом, о котором надо забыть как можно быстрее, и что Панкратов скорее всего именно этим сейчас и занимается.

Манюня позвонила ему вечером пятницы и командным голосом приказала одеться не очень по-блядски, потому что они едут в клуб, и она за ним заедет. Петюня на автомате собрался, стараясь не очень походить на битого жизнью ботана, и дожидался, когда Манюня приедет, сидя на кухне и попивая чай.

Манюня обладала неотъемлемым талантом присутствия. Ее не то, чтобы было слишком много. Нет, она умела и любила молчать. Но в ней была такая непоколебимая уверенность, что ее было трудно не заметить. Она наполняла собой любое помещение и очень умело этим пользовалась.

На Петюниной кухоньке это было особенно просто. Манюне достаточно было внести туда два своих высших образования, и готово. Чашка для чая уже была готова, заварник дожидался своей очереди. Манюня осмотрела Петюню и спросила:

– Ну и что ты натворил, кобель?

Петюня поднял на нее сухие глаза и пожал плечами.

Манюня села на табуретку и, помолчав, сказала:

– Только не говори, что с твоим Панкратовым перепихнулся. – После Петюниного красноречивого молчания она застонала и, закатив глаза, сказала.