Этому в школе не учат

— И что, зря тащили?

— Не зря, учитель ты наш дорогой. Ох, не зря.

— Успел что-нибудь важное рассказать?

— Успел. И орден Красного Знамени тебе заработал, если наверху утвердят.

— С чего бы это?

— Да фриц этот много такого наговорил, о чем нам и знать не стоит. Но товарищи наверху очень довольные. Так что быть тебе орденоносцем… Как голова?

— Не первая контузия. И ничего, живой. Вот только Курганов ушел.

— Это тот, твой ученик?

— Он, артист фигов.

— Почему артист?

— В шестом классе у нас в драмкружке блистал. Талант. Потом выгнали — стащил деньги у другого малолетнего артиста. Он все время что-то тащил. Жажда такая неутолимая к чужому имуществу.

— Она и привела его к немцам?

— Ну, а где еще место мерзавцам?

— Он тебя узнал?

— Уверен, что да. Учитывая его ненависть ко мне.

— Давал повод ему для таких чувств?

— Эта ненависть какая-то иррациональная. Хотя, конечно, я ему немало в жизни проблем доставил.

Я тоже отхлебнул чай и захрустел сушкой, которая лежала в блюдечке.

Конец двадцатых — начало тридцатых годов. Я, молодой учитель, пахал, не видя белого света, — занятия, партийные поручения, рейды совместно с ОГПУ по беспризорникам. Тогда я считал, что неисправимых детей не существует. Есть те, которым не смогли хорошо объяснить, как правильно жить.

Тимоша Курганов был моим учеником с пятого класса. Далеко не дурак, артистичная натура, любитель стихов. И вместе с этим патологический лжец и манипулятор. А еще в нем жила неуправляемая свирепая агрессия.

Ему стукнуло четырнадцать, когда он в первый раз попытался меня прикончить. Тогда, в апреле 1930 года, из милиции в школу пришла бумага. Курганова задержали вместе с великовозрастными подельниками — они табачный ларек подламывали, а он на стреме стоял. Простили дурака по малолетству.

Вечером в классе, наедине с ним, я начал педагогическое внушение:

— Будущее у человека вместе с обществом, а не против него. У тех, кто против, будущего нет. А общество не терпит, когда на него плюют. Ты же умный. Перед тобой все дороги открыты. Зачем губишь в себе все хорошее?

И тут он взорвался. Таким я не видел его никогда. Чуть ли не пена изо рта пошла:

— Чего ты в душу лезешь, сука?! Ты там ничего не увидишь! Гляделок у тебя таких нет!!!

— Во-первых… — продолжил я сдуру делать внушение, не замечая, что пацан не в себе.

А он выхватил из-за пазухи финку и бросился на меня с нечеловеческим визгом. Я успел перехватить его руку. Поднял упавшую финку и засунул в карман. И увидел, как он мертвенно бледнеет.

— Простите, Сергей Павлович! — взвыл он.

— Колонию ты себе заработал, — сказал я.

— Я не виноват… Я…

— Ладно, прощу тебя. Если обещаешь задуматься.

Он залебезил:

— Я исправлюсь. Просто я… Тяжело. Отец в тюрьме.