Это всё ты

– Привет!

Свят подходит сам. Без нее. Улыбается во все лицо ­– того и гляди рожа лопнет от счастья.

– Привет, – хриплю с ухмылкой, которая, подозреваю, граничит с оскалом сумасшествия.

Пожимая другу руку, прилагаю все усилия, чтобы проглотить свою нездоровую хроническую злобу. Свят ее не заслуживает. Я просто завистливая тварь, обладающая свирепой наглостью маньячить по девушке, которая и без его на то влияния никогда бы не была моей.

– Вот это ты залип! Прям через день в Одессе, – поддеваю на выдохе со смехом. – Никакое, блядь, казарменное положение не удержит, да?

Свят вторит мне хохотом, никак не отрицая своего глобального, сука, помешательства на Ю.

– На самом деле лафа закончилась. С понедельника начинается суровый график с увольнением раз в шесть недель.

– Ого, – толкаю сдавленно. – И че? Выдержишь?

– Выхода нет.

Талдычу себе, что для меня это ни хрена не меняет, но противное чувство злорадства так и так прокрадывается.

Я себя ненавижу. Честно.

Свят такого не заслуживает. Проблема лишь в том, что во мне. Мое нутро, прогнившее до черноты! Осадок, который я ощущаю из-за своей зависти, по масштабу почти равен ревности. Это ебаное комбо меня уничтожает. Но я, мать вашу, просто не представляю, как себя перебороть.

Знакомлю Свята с Максом. Краем глаза ищу Ю… И едва нахожу, все внутри сотрясается. Рыжая что-то чешет ей на ухо, но она не отрывает взгляда от меня. Пока я его не перехватываю, естественно. Тогда Ю резво отворачивается, чуть не сбивает Андросову с ног.

– Можно тебя на пару слов? – зовет меня Усманов.

Киваю, конечно. Хоть и понимаю, о чем пойдет речь, и что это мне ни хрена не понравится.

– Ян, – задвигает Свят издалека, едва притормаживаем в стороне от толпы. И басы музыки вдруг превращаются в кувалду, наваливающую по моим вискам. Сунув ладони в карманы джинсов, якобы на расслабоне покачиваюсь. Одновременно с этим пытаюсь сглотнуть застрявший в глотке ком, но во рту так сухо, что это, мать вашу, попросту невозможно. – Блядь, Ян… Ты же знаешь, что как брат мне. Я тебя прошу со всей серьезностью: не трогай Юнию.

Как он запарил со своими проповедями! И без того сил нет.

– А я ее трогаю, что ли? – отбиваю с ленивой насмешкой. – Слился два года назад. И слово свое держу, – говорю, не переставая улыбаться, но голос режут жесткие ноты. – Чего ты еще добиваешься, Свят? Сколько еще повторишь? Может, отъебешься уже? А то попахивает паранойей.

Усманов до такой степени стискивает челюсти, что не просто лицевые кости выпирают, а даже губы белеют.

– Ты же знаешь, как сильно я люблю Юнию. Естественно, я переживаю, чтобы ее не обидели.

Я быстро опускаю взгляд. Растирая брови, перевожу дыхание.

– Знаю, брат, – принимаю, как обычно. Вскидываю голову, отмечаю на лице Свята неподдельную тревогу.