Это лишь игра (СИ)

– Пацаны, вы чего? Вы зачем так-то? – это и правда Петькин голос, но такой неуверенный, тихий, просящий.

– Черный тут тебе гамбургер принес, – сообщает Ямпольский. – Давай его сюда, Черный. Кормить будем нашу красотку.

Он сдвигает парик назад. Я с ужасом обвожу комнату взглядом. Нахожу Петьку. Он сидит в стороне – напротив и по диагонали.

– Петя! Скажи им! Петя! – выкрикиваю.

А Петька, мой Петька… он опускает глаза, а затем отворачивается. Я не верю… не могу поверить в происходящее. Это какой-то сюр. Дурной сон. Это не может быть правдой.

– Петя! Скажи им! – передразнивает меня Михайловская.

Все опять хохочут.

А я в немом шоке таращусь на Петьку. Патрушева его спросила что-то тихо про игру.

– Петя! Петька! – иступлено кричу я.

А Петька даже не поворачивает голову. Он что-то бубнит, отвечает Патрушевой и будто не слышит моего крика. И тут мне становится по-настоящему страшно…

В ушах уже грохочет с бешеной скоростью пульс. И дышать мне становится всё труднее.

– Ну что, начнем? – скалится Ямпольский. – Детям до восемнадцати смотреть не рекомендуется…

И вдруг дверь снова распахивается. Я в отчаянной надежде бросаю взгляд – пожалуйста, хоть бы официант! Но это Горр…

27. Лена

Ну, конечно, как без него! Пришел полюбоваться результатом своего блестящего плана. Он ведь всё это мерзкое шоу срежиссировал, а остальные – отыграли как по нотам. Даже Петька…

Уж не знаю, каким образом Горр сумел его заставить так себя повести, как смог толкнуть его на такую гнусность… Шантажом? Запугиванием? Чем?

А теперь что? Хочет своими глазами посмотреть, как его подпевалы будут надо мной изгаляться, а Петька трусливо молчать? Хочет видеть мое унижение, мой страх, мои слезы и мольбы прекратить всё это? А потом заявить с самодовольной ухмылкой что-нибудь вроде: я же предупреждал.

Только я больше не пикну. Ни звука не произнесу.

Я смотрю на него с ненавистью, потому что в эту секунду ненавижу его так, что в груди печет нестерпимо. Так, что самой жутко. Ненавижу за себя, за Соньку, за Петьку, за всё зло, которое творится по его воле.

А Горр, между тем, заложив руки в карманы, входит в комнату. И сразу бросает в меня быстрый взгляд, напряженный и острый. Лишь на ничтожную долю секунды. Потом уже оглядывает остальных лениво, расслабленно и со скрытой насмешкой. Как хозяин.

Я, конечно, внушаю себе: успокойся, успокойся, успокойся… Стараюсь не дрожать, не бояться, но что делать, если изнутри всю трясет. Если перепонки разрывает стук собственного сердца. Если каждый глоток воздуха дается с трудом, и мне приходиться раскрывать рот и дышать часто и судорожно.

– О, какие люди! – восклицает Гаврилов. И остальные ему вторят приветственными возгласами. Горр в ответ лишь криво улыбается.