Это лишь игра (СИ)

– Что-то не так?

– В смысле? – приподнимает он бровь. Говорит Герман невозмутимо, но я чувствую его злость. Вернее, нет, не злость, а раздражение, хоть он и не подает виду.

– Ну… Петька в коме… – растерянно повторяю я. – Неужели тебе его совсем не жалко?

Нет, я понимаю, что Герман не любит Петьку. Но разве можно оставаться равнодушным к такой беде?

Герман смотрит на меня так, словно хочет сказать что-то жесткое, но сдерживает себя. В конце концов коротко отвечает:

– Прости, но нет.

Меня потрясает такое его безразличие.

– Как так можно? – вырывается у меня с невольным упреком.

– Можно – что? Не сочувствовать трусливому и лживому уроду, который тебя сто раз унизил и предал? Ну а мне не понять, как можно причитать из-за него, забыв все гадости, что он тебе сделал.

– Ты слишком строг к людям, Герман. Строг, нетерпим и безжалостен.

– Зато ты слишком жалостливая, терпеливая и всепрощающая.

– Этот трусливый урод, между прочим, брата своего младшего спасал. Те гопники сначала его обижали, а Петька не побоялся… защитил его. Один! Против толпы! Его чуть не убили!

– Герой! – со злой усмешкой говорит Герман, а меня коробит его саркастичный тон.

– В той ситуации действительно – герой, – с обидой отвечаю я. Мне меньше всего на свете хотелось бы портить отношения с Германом, но и смолчать не могу.

– А не в той? Лен, пойми, – Герман останавливается и разворачивает меня к себе. – Может, это и прекрасно, что он защищал своего брата. Но мне все равно. Да пусть бы он спас хоть дюжину разных братьев, сестер, собачек, кошечек. Для меня имеет значение только то, что он обидел тебя. Я презираю его. Поэтому не надо выпрашивать для него жалости.

– Я и не прошу его уважать, просто… чисто по-человечески, не важно Петька это или кто-то другой… – бормочу я расстроенно.

И Герман вдруг смягчается. Усмехается благодушно.

– Ну, ладно, хорошо. Я жалею Чернышова, сострадаю ему и сочувствую, – и тут же добавляет с улыбкой: – Но не от всего сердца.

А вечером случается поразительное. Мне звонит Сонька. Сама! Впервые после нашей ссоры.

– Привет, – несмело здоровается она. – Лен, ты слышала про Черного? Мы час назад вернулись все с Ольхона. И Агеева только что в чате написала, что его вчера избили… что он в реанимации… Это правда?

– Да.

– Какой кошмар! И как он? Поправится?

– Неизвестно пока.

– Жалко Черного… – все с той же неуверенностью произносит она.

– Угу…

Повисает долгая пауза. Соня больше ничего не говорит, только дышит шумно в трубку, но и звонок не сбрасывает. Мне надоедает это многозначительное молчание, и я было открываю рот, чтобы попрощаться, как Соня снова подает голос:

– Лен, а ты как?

Я чувствую по ее тону, как тяжело ей дался этот простой вопрос. И, наверное, поэтому не решаюсь ответить ей резко.

– Нормально.