12 шедевров эротики

— Да я-то разве торгуюсь, черт возьми? Пусть не будет ни по-твоему, ни по-моему, не семьсот, даже не шестьсот семьдесят пять, а ровно шестьсот пятьдесят. Вот каков я!

Но другой ничего не хотел прибавлять сверх своей суммы.

— По-товарищески говоря, Гюлотт, разве она большего стоит?

Гюлотт сделал движение, как человек, который принял решение.

— Не стоит больше разговаривать: приберегу свою корову, а ты — деньги. Пойдем-ка лучше разопьем бутылочку.

Они возвратились на кухню.

Рабочие только что встали из-за стола. Крошки хлеба валялись на дне недопитых стаканов пива. Груда тарелок терялась среди оловянных приборов. Три кошки, забравшись на стулья, подвигали к себе лапками недоеденные кусочки сала.

— Теперь наша очередь, — сказал Гюлотт.

Жермена прибрала на столе, постлала белую, накрахмаленную скатерть и подала чудно подрумяненную говядину. Было подано два прибора.

— Вы обедайте, а я уж поеду, — сказал Эйо."

"Но фермер не хотел отпустить гостя. Ведь второй прибор был для него, — он не уедет так, и т. п.

Эйо поглядел на прекрасную говядину, не выдержал соблазна и сел за стол, промолвив:

— Один кусочек разве? не откажусь, пожалуй.

Жаркое было съедено дочиста. И он неизменно приговаривал с оттенком умиления:

— Я очень, очень рад, можно сказать, очень славно.

За второй бутылкой вина он снова начал о корове.

— Прямо, как человек, предлагаю — шестьсот. Но уж больше ни полушки. Согласен, что ли?

Гюлотт был непоколебим.

— Нет! Мое слово крепко, как сказал…

Тогда Эйо пожал плечами и, кинув взгляд в сторону Жермены, воскликнул, что невозможно иметь дело с таким непокладистым человеком, как фермер.

Так тянулось до вечера. Лошадь, впряженная в одноколку, переминалась с ноги на ногу. У ворот, стоя под дождем, который не переставая лил, Эйо взял зонт, распустил его и опустился на сиденье своей повозки. Гюлотт держал под уздцы лошадь, улыбаясь своей спокойной улыбкой. А с порога следила глазами Жермена, как садился кум Эйо, и, в то же время вглядывалась вдаль, туда, где был лес и где, быть может, ждал Ищи-Свищи.

Эйо усаживался не спеша, поудобнее. Он перевернул подушку на сиденье, присел направо, переместился налево, расправил вожжи, стараясь выиграть время. Может быть, Гюлотт за это время передумает, дойдет до шестисот, и он искоса взглядывал на него своими хитрыми глазами. Но фермер говорил о погоде, о дожде, продолжая держать под уздцы лошадь, которая начинала выражать нетерпение.

Эйо внезапно принял решение: он бросил вожжи, закрыл свой зонт и слез со своей одноколки.

— Ну, вот, — сказал он, — ладно, я покупаю ее за шестьсот двадцать пять.

И снова полез обратно.

На этот раз Гюлотт уступил.