12 шедевров эротики

Она, гордо раздувая сильные ноздри типичного еврейского носа, говорила:

— А ну?!

Буластова, дорожа Федором, увещевала его:

— На кой дьявол она тебе далась?

— Жениться… желаю…

— Нашел на ком! Лучше не выберешь?

— Не желаю.

— Да и как женишься? Ты русский, она еврейка.

— Выкрещу.

— А если не захочет.

— В Турцию увезу, там есть город Солоника… Я уж знаю, был. Там греческие попы за лиру кого с кем хошь…

— Однако, парень, у тебя это обмозговано!.. — с почтительным любопытством рассматривала его Буластова. — А вдруг не перевенчают?

— Ейную веру приму.

— Н-ну-у?!

Буластиха только качала головою.

— А лучше бы ты свое это баловство прекратил. Такой прекраснейший молодой человек и из себя картина… Плюнь! Одна она что ли? Среди каких красавиц живешь…

— Не желаю… — угрюмо мурчал Федор, изучая носки сапогов.

— Ах, черт бровастый! Ну хочешь: прикажу, чтобы жила с тобою?

— Не желаю… чтобы приказывать…

— Тьфу!

К «гостям» Федор Фраскиту не ревновал, а если ревновал, то хорошо скрывал скрипение своего сердца: ремесло ведь! — но ни один «жилец», никто из мужчин-завсегдатаев, часто вхожих в буластовский вертеп, не смел и подумать об ухаживании за Фраскитою. Классическая трепка, которую корпусный «слон» задал жильцу Ваньке Кривуле, легендарным предостережением огласилась по всем квартирам.

— Я у вас бывать не стану! — орал на саму Буластиху чопорный и франтоватый немец, домовый годовой врач ее, доктор Либесворт: популярнейший в своем роде на весь Петербург специалист, с которым, однако, пациентки избегали раскланиваться при встречах. Медицинским надзором этого гения особого рода буластовские затворницы были окружены едва ли не с большей тщательностью, чем подвергаются ему настоящие регистрированные проститутки… Его же услугами предотвращались, редкие в среде этой — невыгодные для хозяйки беременности. — Я не могу! Ваш «слон» действует мне на не-е-е-ервы!.. Ну что особенного в том, если я даже и увлекся? Ну разумно вас спрашиваю, — ну что?! А он… этакое грубое (доктор с отвращением произнес: «гррэбое») животное!.. Нет! Я… я… я и гэвэрить о нем не хочу!.. Однако мой цилиндр стоил двадцать пять рублей. Вы, madame Буластова, можете вычесть там с него или как вам угодно… но я ставлю вам в счет двадцать пять рублей! Да-с!

— Ты что же, облом?! — налетала Прасковья Семеновна на Федора.

Тот смиренно принимал плюходействие, но повторял:

— Не желаю… чтобы…

— Хоть бы вы, чертовки, отбили его у Фраскитки которая-нибудь! — озлилась Прасковья Семеновна.