12 шедевров эротики

При первом знакомстве с ней Маши Нимфодора была в слезах: ей только что досталось от хозяйки, — зачем была дура дурой при деликатном госте?"

"— И грит этто он, злодей, — всхлипывала Нимфодора пред Машей и хорошенькой, как молодой хищный зверь, гибкой, черной, глазастой, знойной и опасной еврейской Фраскитой, — и грит он этто мне, голубушки мои: «Так, стало быть, — грит, — сударыня, должон я понимать вас из благородных?..» Я ему все, как Федосья Гавриловна учила, сичас объясняю: «А вот вам, кавалер, как Бог свят, Мать Пречистая Богородица, что тятенька у меня майор, а маменька… как ее, пес-дьявол? — адъютантша». — «Удивительно!» — грит. — Я ему на это: «А, как есть, ничего не удивительно, потому что, стало быть, у мово родителя лента через все плечо и, выходит, остаюсь я теперича пред вами полковницкая дочь».

— Это, — про ленту-то, — тоже Федосья Гавриловна тебя учила? — язвила и хохотала хорошенькая Фраскита.

Нимфодора уставила на нее свои унылые глаза, как телка, созерцающая новый забор.

— Н-н-не… про ленту я сама…

— Зачем же?

— А гадала, что баско… Мать-кормилица! Что ж мне? — уж и слова своего не скажи? Чать я не для худого, своей же хозяйке стараюсь…

— Ну! ну! — наслаждалась злорадством Фраскита.

— Ну… он, аспид холодный, все вида не подает, в сурьезе сидит, комедь ломает: «А образование, — грит, — свое вы, я в том уверенный, в ниверситете имели?» Я, — как и что в том разе сказать, не ученая, — политично отвечаю ему в обиняк, с учтивостью: «Это, милостивый государь, не от нас зависимое, а как тятенька с маменькой пределят». — «Очень похвально, — грит, — милостивая государыня, правильное имеете рассуждение, одобряю. А имечко ваше святое как?» Я, сделамши ему с приятностью глазки, натурально запрошаю: «А вам на что? Может, это мой тайный секрет?» — «Да все же», — грит. «Ну, зовите хучь, Олею». — «Ну что Оля: врете все… хороша Оля, да с ней недоля!., вы заправское имя скажите!..» — «А уж ежели хотите знать заправское, то зовут Помидора…» А он, что же, черт зевластый? Как загогочет… ровно боевой гусак! И сейчас же экономку, Раису Михайловну, кличет. «Вы бы, — грит, — плутовки, подделыцицы питерские, свою полковницкую дочь хоть врать складно выучили!.. одно с вашей стороны ко мне невнимание и мошенство! Так уж только за красоту не увечу, да что деньги вперед заданы».

Две девушки были из безличных, но красивых и бойких петербургских немок. Пятая и последняя — особа уже лет тридцати пяти, или казавшаяся настолько по старообразию, превосходно сложенная, хотя и сильно ожирелая, — была очень некрасива грубым, что называется, носорожьим лицом «кожевенного товара», с большими белесоватыми глазами и носом, изучавшим движение планет на небеси.