Эрагон. Книги 1-4

Над ней ярко сияли звезды — красные, си­ние, белые, — выглянув в прореху меж облаков; звезды сверкали, как бриллианты, и Эрагона охватило странное чувство близости к этим звездам, ощущение того, что они что-то значат для него и он должен обязательно это учесть.

Не заботясь о последствиях, он подошел к основанию этой колонны, перебравшись через очередную груду му­сора, и, подняв руку как можно выше, ухватился за самый толстый стебель обвивавшего колонну плюща.

Стебель был ворсистый, толщиной, наверно, с его предплечье.

Эрагон потянул за него, но тот держался крепко, и тог­да он, подпрыгнув, начал карабкаться по колонне вверх. В ней было, должно быть, сотни три футов, но он упор­но полз вверх, понимая, что поступает безрассудно, но, с другой стороны, именно безрассудным он себя сейчас и чувствовал.

Примерно на середине колонны побеги плюща стали более тонкими и начали отрываться под весом Эрагона, так что ему пришлось вести себя более осторожно и хва­таться только за основной стебель или самые крупные его ответвления.

Усталые руки уже почти отказывали, когда он наконец добрался до верхушки, которая была еще относительно це­лой и являла собой просторную квадратную площадку, на которой вполне можно было передохнуть, даже для обеих ног места хватало.

Чувствуя, что конечности у него дрожат от усталости, Эрагон сел, скрестил ноги и положил руки на колени ис­царапанными ладонями вверх, чтобы прохладный воздух немного остудил их.

Под ним раскинулся разрушенный город — настоящий лабиринт, где порой гулким эхом отдавались какие-то странные вопли, а в некоторых местах, особенно возле за­росших искусственных прудов, словно волшебные фона­рики, мерцали огоньки на мордах лягушек-быков.

«Лягушки-удильщики, — вдруг подумал он, вспомнив слова древнего языка. — Вот как их настоящее имя: лягуш­ки-удильщики». И понял, что прав, потому что это имя как-то сразу вошло в его душу, точно ключ в замок.

Затем он переместил свой взгляд на то скопление раз­ноцветных звезд, из-за которого, собственно, и полез на колонну. Затаив дыхание, он сосредоточился и замер, чтобы сияние звезд казалось ровным и непрерывным. От холода, голода и усталости голова работала как-то удиви­тельно ясно и четко; ему казалось, что он, отделившись от собственного тела, плывет над землей, чутко прислушива­ясь к настороженной тишине этого города и этого остро­ва, остро чувствуя каждый вздох ветерка, каждый звук и каждый запах.

Сидя на вершине колонны, Эрагон снова перебрал в уме множество разных имен, и, хотя ни одно из них полностью его не удовлетворяло, это отчего-то не особен­но его огорчило, ибо та ясность ума, которую он ощущал, была слишком глубока, а его душевное спокойствие не мог­ла, казалось, смутить ни одна неудача.