Эра милосердия

Я шёл по пустынному, залитому серым осенним дождём Тверскому бульвару, и сумерки сочились из грязно-белого тумана, повисшего на голых рукастых ветках совсем уже облетевших деревьев. И старался изо всех сил не думать о Варе и о некрасивой девочке Ветлугиной, лежавшей в тысячах километрах отсюда под деревянной пирамидкой с красной звёздочкой. Кем ты была на фронте, добрая душа, плакавшая над убитой собакой Пунькой? Связисткой? Санинструктором? Наблюдательницей ВНОС? Техничкой в БАО? Зенитчицей? Машинисткой в штабе?.. Ах, бедные, сколько нечеловеческих тягот вам досталось! Я хотел представить себе лицо Ветлугиной, но перед глазами, как в замедленном кино, проплывали только лица бесчисленных Ань, которые я так тщательно запоминал сегодня — молодые, потрёпанные, красивые, отвратительные, — а лица Ветлугиной я представить не мог. И почему-то из-за этого я боялся забыть и Варино лицо, и оно всё время стояло передо мной, заслоняя и стирая рожи всех этих, воровок, спекулянток, скупщиц, сводней и проституток…

Я прошёлся пару раз около памятника Тимирязеву, который успели поставить на место, после того как его сбросило взрывной волной от полутонной бомбы. Только был вымазан цементом треснувший цоколь. И глазами старался не рыскать по сторонам, а только глядел на памятник, будто ничего интереснее для меня здесь не было. И всё-таки вздрогнул, когда похлопали меня по плечу сзади и голосок с лёгкой хрипотцей спросил:

— Алё, это ты меня спрашивал?

29

Театру им. Моссовета требуются:

— шофёр на новую автомашину ЗИС-5,

— артисты-мужчины,

— певцы: басы и тенора для работы в вокальном ансамбле театра.

Объявление

— Алё, это ты меня спрашивал?

Я повернулся не спеша и увидел хорошенькую мордашку — лет двадцати двух, лицо удлинённое, белое, чистое, лоб узкий, переносье широкое, нос короткий, вздёрнутый, треугольной формы, губы пухлые, подбородок заострённый, уши немного оттопырены, рост средний, волосы светлые, крашеные, особых примет не заметно — и, прежде чем заговорил, уже знал, что в просмотренной мной картотеке её не было. Наверняка не было.

— Не знаю, может быть, и тебя, если ты Аня…

— Я-то Аня, а ты что за хрен с горы?

Глазки у неё были коричнево-жёлтые, весёлые, нахальные и глупые. Я повернулся, отошёл к скамейке, уселся, положил ногу за ногу, закурил свой «Норд», так что и ей пришлось, хочешь не хочешь, садиться на мокрую холодную лавку.

— Тебе бабка Задохина передала, зачем я звонил?

— Ну, допустим, передала. И что из этого?

Я старался в лицо ей не смотреть, чтобы совсем успокоиться и найти свою игру. И кроме того, что-то в её поведении меня отпугивало — она ведь не артистка, ей никогда в жизни так не наиграть весёлого равнодушия. А это рвало мой план.