Экспроприатор

Он был спокоен, приобнимал меня за талию и курил, листая страницы сканов на экране телефона. Он действительно спокоен. Бояться нечего, просто у кого-то возник вопрос и нужно его решение и присутствие.

Я, прикусив губу, уткнулась в его плечо. Тишина и красиво кружащие в воздухе хлопья снега. Свет фонаря у подъезда. Неистово бьющееся сердце. Горечь во мне.

Он протяжно выдохнул дым в сторону и, не отрывая взгляда от экрана, очень тихо ответил на мой невысказанный вопрос:

— Да. Они знают. Далеко не все, но знают. — Докуренная сигарета отброшена щелчком. Негромко продолжил, открывая другой документ в телефоне. — Мама меня скалкой отметелила. Плакала. — На мгновение сжал челюсть. — Била и страшно плакала. Сначала за то, что в криминал ввязался. Потом за то, что спалился и сесть придется. Эвелинка ее держала за руку, когда она уже не вывозила. Тоже плакала. — Краткая почти незаметная пауза. — Отец не разговаривал. Двое суток молчал. Стас… гибче. Он всегда умел спиливать острые углы между нами. Всегда вставал между ним и мной. Огребал за это от отца по страшному и я еще сзади вдаривал, чтобы он не лез, но очень многое, что я вытворял, не заканчивалось абсолютным пиздецом только благодаря ему. В том всем случившемся, самое сложное для меня было именно это — прийти к ним и признать. Знал, что не отрекутся. И это самое поганое.

Это странно, жрать раздачу, которую он не выдавал. Это было так странно и вместе с эти гораздо горше, больнее и тяжелее. Потому что раздача шла от моего нутра и глотать это оказалось гораздо сложнее.

Черный внедорожник Лексуса, за рулем Спасский, тихая музыка к салоне и я прижатая к нему на коже заднего сидения. Они ничего не знали. Не знали, как я ору и бьюсь в неукротимой по силе истерике. Ваня молча вел автомобиль по дорогам засыпающего города, Влад листал страницы в телефоне. Они не знали. Как я здесь неуместна. Что вот-вот прорвется платина и нас всех накроет. Не знали. Но никотин в окно, пальцы Влада на моем плече и словно такое сильное и такое тихое от судьбы — не трави это сейчас отчаянием, ведь у тебя так мало времени, всего несколько часов. Насладись. Сейчас. На отчаяние и горечь у тебя будет еще вся жизнь впереди, если не убьют. А сейчас не отравляй последние крупицы тепла и не трави его, он слишком умен, чтобы не понять, что что-то не так. Не трави его, стерва, он этого не заслужил. Насладись своей болью. Нежной. Последней.

— За что ты сел, Влад? — негромко, так, чтобы было слышно только ему спросила я.

— Ограбил банк. — Фыркнул он, сказав Спасскому прибавить музыку."

"— Скажи. — Улыбнулась я, оглядывая его усмехнувшийся профиль, все так же глядящий в экран.

— Ладно, лизинг. — Фыркнул он, скосив на недоверчивую меня взгляд.

— Опять лизинг?

— Ну что-ты, я никогда не повторяюсь.