Жизнь на общем языке

"

"Летом, как только настали каникулы, невзирая ни на какие трудности и препоны, одолжив у родителей денег, пообещав отдать обязательным порядком, сложным путем и маршрутом: на поездах, электричках и на машине со знакомыми – Матвей умудрился все-таки попасть в Монголию к друзьям-побратимам.

Кстати, не просто так: «Здрасте, приехал к вам подарочек такой из России» – нет. Парни все лето работали наравне со взрослыми, занимаясь лошадьми и на заготовках, да и любой другой работы не чурались и на ежегодных больших торгах отлично со всем справились. И заработали пусть и не большие капиталы, но и не копейки, а настоящие трудовые деньги. Впрочем, не первый раз, лет с двенадцати все трое были не пацанва беспечная, а серьезные помощники в хозяйстве рода Ганбаев.

А в то лето произошел с Матвеем случай, во многом повлиявший на выбор его жизненного пути. Матвей с друзьями подрядились носильщиками и работягами к проводникам, сопровождавшим группу богатых людей, приехавших, чтобы пройти сложным таежным маршрутом и поохотиться.

Последней остановкой перед заходом в тайгу, чтобы «встать на тропу», у группы был хутор, хозяином и владельцем которого являлся тот самый загадочный и непростой учитель Матвея и его товарищей. В основном-то Матвея, Ердена и Аяна в ученики он не взял, но смотреть и повторять движения и связки, которым обучал на тренировках Матвея, не запрещал и парней не гнал.

И был этим непростым человеком Алексей Григорьевич Гордеев, сын бывшего казачьего есаула, эмигранта, ушедшего вместе с семьей от советской власти и некогда осевшего в Монголии. Есаул передал сыну талант настоящего «пластуна» – разведчика и обучил забытым и практически утерянным приемам русской борьбы, которой в свое время и взялся обучать Матвея Алексей Григорьевич.

Почему при том стойком неприятии и даже внутреннем отторжении, которое испытывали «местнорусские» эмигранты ко всем советским гражданам, Гордеев выделил Матвея и принял его в ученики? Особенно если учитывать тот факт, что у самого Алексея Григорьевича имелось трое родных сыновей, которым, по непонятным и загадочным причинам, он свою науку не передал… Это так и осталось для Матвея тайной.

Бог знает, чем руководствовался сын старого, матерого казака, он своих решений и поразительного отношения к Ладожскому никогда не объяснял – просто учил, и все.

Учитель немногословный был, все в себе носил и вообще редко вступал в беседы, но уж если начинал что объяснять, то в некой иносказательной форме, иногда притчи, иногда чьей-то былой мудрости, порой даже сказа старинного.