Ящик с проклятием

Сеп с трудом поднялся на ноги и побежал в пустое пространство, где несколько мгновений назад стояла игрушка. Он вглядывался в темноту леса, в шевелящиеся листья и терновые кусты, ища любой намёк на движение.

– Я знаю, что ты здесь! – крикнул Сеп, ныряя под низкой веткой. – Я знаю всё, что в тебе, и не боюсь этого!

Он продвинулся глубже в темноту.

– Ты её болезнь! – крикнул Сеп. – И моя вина за то, что я хотел уйти, даже когда думал, что мама может умереть! Да, у меня были такие мысли, но я по-прежнему хороший человек – я люблю свою маму и своих друзей, и я больше не боюсь этого дерьма! Я принимаю его: всю горечь, вину и сожаление! Они мои! Я владею ими! И ты тоже мне принадлежишь!

Светящиеся глаза устремились на него из глубины ветвей.

Сеп хотел ударить Барнаби, но тот пробежался по ноге, хлюпая пропитавшимися дождём и грязью конечностями. Сеп бил его, хватал за уши и шею, давясь вонью. Наконец он оторвал плюшевого мишку от груди и вытянул перед собой и стиснул. Боль в раненом пальце обжигала огнём.

– Я владею тобой! – снова закричал Сеп и снова сжал игрушку, глядя, как свет угасает в глазах медведя.

Барнаби обмяк. Сеп бросил его на землю и повернулся к поляне."

"Ящик собрал вокруг себя лес, точно защитную клетку. Поляну преграждали опрокинутые и вывернутые стволы, костяшки тиса окаймляла берёза и обвивал дуб. Колтун из веток и листьев переплетался высоко над головой, удерживая под колпаком мерцающий и жирный воздух.

Сеп протиснулся сквозь крохотную брешь в деревьях, проталкивая своё тело сквозь паутину из жил и кожи. Изодранная нога зацепилась за неё и взорвалась болью. Перед глазами побелело, и Сеп заорал, хватаясь за воздух вокруг раны.

Кости влажно захрустели под ногами, когда он споткнулся о корни, что тянулись в ящик. Камень сиял, как облизанная кожа, его открытая пасть была чернее ночи, он словно стал больше, чем раньше, – больше, чем когда-либо.

Таким, чтобы внутрь поместился человек. Сеп кивнул теням.

Ящик ждал его.

Ужасный пульс ларца проникал сквозь подошвы ног и поры кожи, отдавался в теле барабанной дробью, которую Сеп больше не мог слышать, но ощущал в полной мере. Шум наполнил его голову раскалённым оловом, и он дрожа упал лицом вниз на грязь и корни, вспомнив момент, когда задумался о смерти мамы, размышлял, что же произойдёт потом… будет ли её смерть означать, что он наконец покинет остров.

– Нет! – прорычал Сеп, подтягиваясь и ползя на четвереньках к ящику и отбиваясь от корней. – С ней всё будет хорошо. Я люблю её, и я знаю себя, знаю, кто я такой, – все свои слабости и силу, все эгоистичные мысли и любовь. Я принимаю всё это! Несчастье и свет! Это моё, не твоё – моё!

Где-то сбоку звёздами блеснули глаза марионетки; Сеп услышал жужжание насекомых и шорох крыльев.

Он сосчитал ворон.

Четыре.