Прекрасный яд

В ней есть все, что характерно для Кейна — холод, опасность, самообладание.

Чуть ниже змеи виднеются неровные шрамы, пересекающие его кожу, как карта боли.

Хотя я не имею ни малейшего представления, кто или что оставило их на нем, я знаю, что это было жестоко.

От этого у меня скручивает живот, как будто я увидела избитого щенка, дрожащего на обочине дороги. Только в этом случае я не могу поднять его и отнести в приют.

А Кейн отнюдь не щенок.

Как кто-то мог причинить ему такую боль, что остались эти шрамы? Он всегда казался непобедимым. Неприкасаемым. Он — Бог хоккея и король как в кампусе, так и в городе. Никто не осмелился бы подойти к нему.

Кроме них.

И ему причинили боль, которая оставила на нем неизгладимый след."

"Еще больше татуировок обвивает его другую руку, сложные линии, образующие ворона с распростертыми крыльями на плече, с пустыми темными глазами. Под птицей, вокруг его ребер, изгибается небольшая фраза на латинском, которую я не могу разобрать, исчезая в тени его кожи.

Все в нем — предупреждение.

Татуировки, шрамы, то, как его тело движется с безмолвной силой, как будто он всегда готов напасть.

Однако сейчас он просто мужчина, стоящий на кухне и жарящий яичницу, как будто это самая естественная вещь в мире.

— Ты проснулась, — низкий тембр его голоса разносится по комнате, как прохладный ветерок.

— Да, — я рисую круг на большом пальце.

— Садись. Завтрак готов, — он выключает плиту и с пугающей точностью перекладывает содержимое сковороды на тарелку.

Никакого беспорядка.

— Спасибо, но я съем что-нибудь по дороге домой.

Он поднимает взгляд и впервые за утро смотрит на меня.

Его ледяные глаза задерживаются на моей мешковатой одежде, тяжелой, как будто он видит сквозь нее. Не помогает и то, что его запах прилип к моей коже, обволакивая меня, как невидимые руки.

Он подходит к обеденной зоне с двумя тарелками и ставит их на стол. Я мельком вижу крыло ворона, протянутое к его груди, прежде чем он берет со спинки стула простую белую футболку и надевает ее через голову.

Загораживая мне вид.

Он указывает на стул напротив себя.

— Садись, Далия.

— Правда, я могу…

— Еда уже готова. Не сопротивляйся просто так, садись.

— Я не сопротивлялась, — просто я не привыкла, что кто-то, кроме Ви, готовит для меня.

Мой желудок урчит.

Кейн приподнимает бровь.

— Правда?

Я потираю затылок, затем медленно сажусь.

Стол до нелепого заставлен едой, и от ее аромата у меня почти текут слюнки.

Тарелки расставлены с точностью — яичница-болтунья мягкого желтого цвета, идеально поджаренные ломтики тоста и свежие фрукты, которые, кажется, были нарезаны машиной. Кофейник, две высококачественные фарфоровые чашки, апельсиновый сок и молочник.